— Думаю, дело не в этом. Не в том, что я внезапно оказался в клетке, из которой мне не выбраться, если ты об этом.
— Тогда что ты имеешь в виду? Почему Уилл Джейкобс чувствует себя в ловушке, если со стороны кажется, будто весь мир у его ног? Кроме того большого обязательства, о котором ты говорил. Чем ты занимался до этой работы?
Он снова тяжело вздыхает, берет мою руку в обе свои и, только после этого, встречается со мной взглядом. По венам разливается приятное тепло. Я чуть оседаю на скамейке от этого восхитительного прикосновения и про себя молюсь вселенной, чтобы он никогда не отпускал мою руку.
— Я… раньше преподавал. Математику. В старших классах. Продвинутый курс.
Я тихо вздыхаю от удивления — что? Уилл Джейкобс в роли учителя, формирующего молодые умы? Это, возможно, даже сексуальнее всех предыдущих его воплощений, которые я видела и знала до этого момента.
Хотя… вариантов, с чем сравнивать, у меня теперь немало.
С трудом сдерживая внезапное и совершенно неконтролируемое желание броситься на него прямо здесь, на людях, я делаю глоток остывшего кофе.
— Я… не ожидала.
Уголок его губ поднимается в ленивой полуулыбке.
— А чего ты ожидала от моей прошлой жизни?
— Не знаю… Может, стриптизера? У тебя вполне подходящее тело.
Он заливается громким смехом, и напряжение будто физически уходит из его тела вместе с этим звуком. Он переплетает пальцы своей руки с моей — и я перестаю дышать. Что это вообще? Так друзья себя ведут? Боже, зачем я вообще спала с ним. Мой мозг — полный хаос.
— Стриптизера? Неа. Координации не хватит.
Ты прекрасно справлялся с координацией прошлой ночью, чуть не вырывается у меня.
— Преподавание тебе нравилось? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь выровнять дыхание, пока оно окончательно не сорвалось. Моя реакция на это невинное прикосновение больше подходит героине викторианского романа, словно это самое скандальное событие в высшем свете.
Он хмурится, даже не догадываясь о той буре, что творится во мне.
— Не особо. Это ужасно с моей стороны, да? Сказать, что мне не нравилось?
— С чего бы?
Он пожимает плечами.
— Не знаю. Разве не все должны считать работу с детьми чем-то возвышенным? Делает ли меня ужасным человеком то, что я просто… оказался там случайно? Я, в общем-то, люблю детей. Очень хочу завести одного, когда встречу ту самую женщину. — Его взгляд вспыхивает, щеки розовеют. — Но учить старшеклассников было кошмаром.
Я фыркаю, потому что прекрасно могу это представить. Мы ведь все когда-то были подростками.
Чтобы подбодрить его, я сжимаю его руку.
— Думаю, это делает тебя человеком. И это нормально — не считать одной из самых сложных профессий в мире удовлетворяющей. А преподавание — это действительно одна из самых тяжелых и неблагодарных работ.
— Да. Не знаю. Мне просто нужно многое прояснить для себя.
— Нам всем нужно, — смеюсь я.
Уилл улыбается мягко, но его слова звучат твердо:
— А ты идеальна. Страстно относишься к своей работе, к жизни, к своим увлечениям и своей кошке.
Я улыбаюсь, услышав про Джинджер.
— Которая, кстати, уже наполовину в меня влюблена, — добавляет он.
Как и я. Уверена, я уже наполовину влюблена в тебя.
Я смеюсь, пряча боль, и наслаждаюсь его комплиментами.
— Как ты это делаешь, Бридж? Как продолжаешь идти вперед, когда все кажется невозможным? — его голос становится серьезнее, интонация меняется.
Мне это не нравится.
— Я же говорила. Всегда смотреть на светлую сторону. Искать серебряную подкладку. Иначе все может очень быстро стать очень темным.
Уилл смеется.
— Твоя серебряная подкладка.
— Именно, — говорю я с улыбкой, пользуясь этой короткой легкой паузой, чтобы осторожно освободить руку. Еще немного и я привяжусь к этому чувству близости окончательно.
Он смотрит на свои теперь пустые руки, и я замечаю, как он сжимает их пару раз, прежде чем засунуть в карманы пальто.
— В любом случае, серебряных подкладок много. Я знаю, что мне повезло. Просто…
— Это сильный стресс, — мягко произношу я. Потому что это нормально — чувствовать себя несчастным, даже если в жизни есть и хорошие вещи.
— Да. И это особенно бесит, потому что обычно я снимаю стресс в зале, но в последнее время и это не помогает. — Уилл вздыхает и проводит рукой по волосам.
Я морщусь.
— Бр-р. Не понимаю, как вы, спортоманы, находите удовольствие в боли.
Он снова смеется и чуть расслабляется.
— Мне нужны эндорфины. Не понимаю, почему люди не любят получать естественный кайф. — Я бросаю на него взгляд, и он улыбается. — А ты что делаешь, чтобы расслабиться? — спрашивает он, откусывая большой кусок бублика и улыбаясь сквозь него.