Он раздраженно вздыхает и проводит рукой по волосам.
— Ты и твоя гребаная светлая сторона. Я хочу хотя бы один, чёртов день, чтобы тебе не приходилось искать эту сторону или серебряную линию. Хочу, чтобы один, единственный день, вся твоя жизнь была яркой. Чтобы всё вокруг сияло серебром, и тебе не нужно было ничего искать.
Голос Уилла почти рычит, в нём слышится отчаяние. Его руки сжимаются в кулаки, челюсть ходит ходуном. А моё сердце несётся к финишу, которого даже не существует.
И хотя пульс тоже зашкаливает, я пытаюсь его успокоить.
— Эй, всё хорошо. — Кладу ладонь ему на плечо, и мышцы его расслабляются.
Между нами повисает тишина — мы оба мысленно возвращаемся в прошлое… и в прошлое друг друга.
— Кстати, это не постеры на стене, — наконец нарушает он молчание.
— Что?
— То, что на стене. Ты сказала, что это постеры. Но это не так. Я их сам нарисовал.
Моя рука и челюсть падают, я оборачиваюсь к нему.
— Что?
Я перевожу взгляд с него на рисунки — каждый следующий впечатляет больше предыдущего. Подхожу ближе к ближайшему — это спутник, выведенный тонким черным маркером. В каждой линии чувствуется тщательность, в каждой штриховке изгиба, в каждой мелочи лампочек и кнопок, невероятное внимание к деталям.
— Это потрясающе.
— Так, ничего особенного, — пожимает он плечами, прикусывая щеку изнутри.
— Нет, серьёзно. Это невероятно. Правда.
Уилл мягко улыбается и делает шаг ближе, вставая рядом со мной, чтобы мы смотрели на рисунок вместе. Его запах наполняет лёгкие, пьянящий, до боли родной. Воздух между нами словно дрожит, а может, это просто я, вот-вот взорвусь от переполняющих чувств. Через секунды я уже изнемогаю от желания обнять его, утонуть в нём, попросить его обнять меня в ответ.
Вместо этого я разряжаю момент шуткой.
— Значит, ты умеешь рисовать? Нарисуешь меня, как одну из своих французских девушек? — спрашиваю я, преувеличенно хлопая ресницами.
Он смеётся и засовывает руки в карманы, его тёмные глаза скользят по моему телу сверху вниз, и в них тепло.
— Я… обычно не рисую людей.
— Обычно или никогда?
— Не «никогда». Просто… не обычно.
Я поджимаю губы, скрещиваю руки на груди.
— Значит, теоретически, ты мог бы?
— Да. В меру своих способностей.
Я смеюсь над его чуть неуверенной, осторожной интонацией, тем, как он подбирает слова. Потом решаю подбежать к его кровати и бросаюсь на неё — да-да, ты угадал — на простыни со Star Trek.
— Ну так что? Нарисуй меня, как одну из своих французских девушек, Джек, — повторяю я.
Я ложусь на спину, закинув руки за голову а-ля Роза — поза, которая невольно заставляет мою грудь податься вперёд. Снова. И Уилл, конечно, это замечает. Снова.
Его взгляд темнеет, скользит по моему телу медленно, снизу вверх. И вдруг улыбка сползает с моего лица — я чувствую это как пожар, обжигающий кожу.
Я прочищаю горло.
— Или… я имею в виду, ты не обязан, если не хочешь.
Он качает головой и садится за письменный стол, роясь в верхнем ящике в поисках ручки. Найдя её, открывает следующий и вытаскивает старый альбом для скетчей. Добравшись до чистого листа, снимает колпачок с ручки и снова смотрит на меня. Но на этот раз не отводит взгляда.
— Ты готова?
Нет.
— Да. — Холодок пробегает по спине, и вдруг вся эта затея уже не кажется такой смешной, как секунду назад.
Уилл то поднимает глаза на меня, то возвращает их к листу, взгляд серьёзен, но мягок. Словно он смотрит на самую любимую вещь в мире. Словно я и есть его мир. С каждой секундой я всё сильнее хочу, чтобы это было правдой. Глаза предательски щиплет, и я в ужасе осознаю, что могу заплакать и даже не понимаю почему.
Каждое движение ручки, каждый быстрый взгляд, скользящий по моему телу, только разжигает внутри огонь. Каждый изгиб его запястья ускоряет моё сердце и поднимает температуру кожи. Это так интимно — гораздо интимнее, чем я могла представить. Я позволила ему рассмотреть меня до мельчайших деталей — каждый изгиб, каждую неровность, каждую мою «ошибку». Дала ему зелёный свет: смотреть на меня, запечатлеть то, что он видит, на бумаге.
Но что, если мне не понравится то, что он видит? Что он подумает обо мне? Или хуже: что если он увидит меня такой, какая я есть, и поймёт, что ему это не нравится?
Проходит немного времени, и он откладывает ручку на стол, прижимает рисунок к груди, а затем переворачивает его лицом вниз. Без единого слова, с темными, как ночь, глазами и выражением, которого я никогда прежде не видела, Уилл медленно идёт ко мне — как лев, подбирающийся к добыче.