Теперь, сидя в машине в двух кварталах от своей квартиры после вечеринки в честь дня рождения его матери, я спрашиваю себя: какого черта он имел в виду под этой «сохранностью»?
С тех пор, как мы уехали с вечеринки, мы почти не разговаривали. Только короткие вопросы и ответы:
— Хочешь перекусить?
— Нет, спасибо.
— Температура в салоне нормальная?
— Ага.
— Остановлюсь заправиться, если хочешь в туалет.
— Всё в порядке.
И всё это время я еду без белья.
Наше привычное легкое подшучивание куда-то улетучилось. Вместо него — тонна сексуального напряжения и желание засыпать его миллионом вопросов сразу.
Что это, чёрт возьми, было?
Ты тоже это почувствовал?
Мы больше никогда не должны этого повторять, но когда мы повторим это снова?
Что теперь будет с нашей дружбой?
Но вслух я говорю только:
— Можешь высадить меня здесь. Необязательно довозить до двери.
— А… — его лицо заметно грустнеет. — Ладно, хорошо.
— Тем более пункт проката машины всего в десяти кварталах, верно? Тебе ведь надо вернуть её до конца дня.
Он кивает, не сводя глаз с моего лица.
— Ну… спасибо за чудесный день. Я отлично провела время. И твоя мама замечательная.
Он улыбается, паркуя машину у обочины, под крики разъярённых таксистов.
— Да, спасибо, что пришла. Хоть ты и оказалась никудышным прикрытием после многообещающего старта, зато хорошей компанией — точно. — Он тихо смеется, разворачиваясь ко мне всем телом.
Между нами повисает тишина. Я думаю, не спросить ли его, собирается ли он вернуть мне мои трусики. Или планирует ли повторить всё это снова. Я хочу, чтобы он сам спросил, может ли подняться наверх — потому что он хочет, а не потому что я зову.
Но когда ничего так и не произносится, я открываю дверь и шепчу «пока». Слышу его тихий, но явный вздох, когда мои губы касаются его щеки. На миг мне кажется, что он сейчас протянет руку и удержит меня в машине, но этого не происходит. И я, чувствуя себя побежденной и растерянной, выхожу и направляюсь к своей квартире.
Джинджер радостно встречает меня у двери, прыгая на ноги — да, вы угадали — ради еды.
— Тебе ещё полчаса до кормления, — говорю я, проверяя время на телефоне. — Но ладно, накормлю тебя сейчас — ты ведь весь день была одна.
Пока она мурлычет на кухонной стойке, уплетая ужин, я разбираю одежду, разбросанную по квартире после утренней паники. Моя истерика из-за того, что надеть, кажется теперь такой далекой и незначительной, особенно на фоне того, что случилось в доме мамы Уилла.
Я сосредотачиваюсь на свитерах и брюках, которые нужно сложить, на платьях, которые надо повесить, и на обуви, которую стоит убрать. Погружаюсь в маниакальный организационный запал уровня Мари Кондо, лишь бы не думать об Уилле и обо всём произошедшем. А ещё я старательно не разворачиваю рисунок, который он сделал, оставляю его лежать нетронутым на кухонной стойке. Посмотрю, когда буду готова. Когда-нибудь.
И вот, только я выхожу из душа и надеваю ярко-розовую сорочку, как слышу стук в дверь. Не звонок домофона, именно стук.
В панике, решив, что моих соседей с первого этажа наконец вычислило ФБР и им нужно укрыться, я подкрадываюсь к глазку и вижу запыхавшегося Уилла, обе руки которого упираются в дверной косяк.
— Уилл? — спрашиваю я, открывая дверь. — Как ты сюда попал?
— Зашел, пока один из твоих соседей выходил.
— А… что ты здесь делаешь?
Он сглатывает, его тёмные глаза горят огнём, который я чувствую каждой клеткой. Они скользят вверх и вниз по моему телу, задерживаясь на каждой линии, на каждой веснушке и смотреть есть на что, ведь сорочка явно не создана для скромности.
— Я здесь, — его голос глубок и хрипловат, — из-за того, что произошло раньше. Очевидно. Я здесь из-за вот этого. — Он достает мои трусики из кармана и держит их между нами, покачивая на пальце. Браслет дружбы, который я сделала ему, всё ещё на его запястье, как и мой на моём. — И я здесь, чтобы разобраться, что это было. Потому что в тот момент казалось, что тебе понравилось.
Он закрывает глаза, будто стараясь удержать себя в настоящем, а потом открывает их снова с хищным выражением.
— Чертовски понравилось. Но потом ты перестала со мной разговаривать. И я понимаю почему. Мы ведь договорились больше такого не делать. Но я не понимаю, как всё вышло из-под контроля — это моя вина, конечно. Ты не просила меня залезть на тебя.