Джинджер ненавидела Роджера. Джинджер ненавидела всех моих бывших. Но мне кажется, ради Уилла она бы пошла на край света. Ради него она, наверное, даже пожертвовала бы своей любимой банановой игрушкой с кошачьей мятой.
— Твоя мама и я так тебя любим, так любим, — говорит он ей, его голос невольно переходит в «сюсюканье». Я буквально таю в матрасе. — Так сильно любим.
Я больше не могу сдерживаться. Сажусь и подползаю к нему, обнимая его за талию сзади.
— Доброе утро, — шепчу я ему в ухо и целую его в шею.
Я чувствую его улыбку, когда его руки накрывают мои и прижимают меня к себе.
— Доброе утро.
— Ты пытаешься подкупить мою кошку?
Он фыркает.
— Нет нужды. Она и так меня обожает.
Джинджер спрыгивает с кровати и уходит на своё кресло, оставляя нам пространство.
Я фыркаю и целую его второй раз. Третий. Засасываю губами ту точку между его шеей и плечом. Когда он стонет моё имя, жар пронзает всё моё тело.
Мои руки спускаются по его прессу вниз, туда, где я уже чувствую его напряжённость и готовность. Но он перехватывает их, прежде чем они добираются до пояса его пижамных штанов, и тихо стонет.
— Детка, — умоляет он, дыхание сбивается. — Не могу. Мне сегодня надо пораньше на работу. Помнишь? Я говорил тебе.
Я вздыхаю и отпускаю его, с раздражённым вздохом падая обратно на матрас.
Смеясь, он заползает по моему телу наверх, задирая футболку, которую я надела на ночь. С каждым сантиметром открывающейся кожи он оставляет как минимум один поцелуй. Когда наши тела выравниваются идеально, Уилл целует меня в кончик носа и прижимает свой лоб к моему.
— Сегодня я подаю заявление, — шепчет он, нахмурившись.
Я вскидываюсь, и футболка сползает обратно.
— Серьёзно?
Он кивает и, взъерошив волосы, на секунду смотрит в окно, устраиваясь на пятках.
— Но… как долго ты об этом думаешь? Это ведь не может быть долго, раз я только сейчас узнаю. Может, тебе стоит всё обдумать? Я знаю, ты устал и работаешь как сумасшедший, но, может, стоит сначала найти другое место, а потом…
Он берёт мои руки и целует меня, чтобы прервать поток слов:
— Бридж, — начинает он снова. — Я давно об этом думаю, просто ждал подходящего момента. Прости, что не сказал. Но мы ведь решили держать работу отдельно от личного, помнишь? Договорились не вдаваться в детали.
Я киваю, и он продолжает:
— Честно говоря, это давно назрело. Все сошли с ума, мой начальник — безумец и на грани абьюза, и мне не нравятся методы, которые они навязывают в повседневной работе.
Я поднимаю бровь, заинтригованная.
— Что ты имеешь в виду? Если они делают что-то сомнительное, ты должен мне сказать, потому что Sartoria & Co не должна…
Он усмехается, чуть устало.
— Видишь? Вот почему я не мог рассказывать подробности — это могло бы вызвать конфликт.
— Уилл, если Stevenson делает что-то незаконное…
— Ничего подобного. Всё в порядке, и вашей компании ничего не грозит, кроме того, что работать с ними крайне сложно, но, судя по объёму заказов, оно того стоит. Как-то. — Он вздыхает. — Если честно, дело в жадности. Новая корпоративная структура ставит маржу и прибыль выше репутации и морали — ты, наверное, и сама это видела по переписке и на той встрече, где была. И я понимаю: это бизнес. Смысл бизнеса в том, чтобы зарабатывать деньги. Но мне кажется, должна быть хоть какая-то грань, хоть крупица порядочности в том, что мы делаем. Должна быть точка, где ты перестаёшь растягивать маржу.
Я понимаю его раздражение, но лишь отчасти. Я видела только одну сторону Stevenson, их жажду экономии и прибыли, со стороны подрядчиков. Я не сталкивалась с ежедневным моральным истощением сотрудников из-за новых корпоративных правил, которые пачкают имя бренда. Но я верю ему, потому что это чувствуется. Раздражение читается в каждом письме клиента, в каждой фразе директора по мерчендайзингу и её команды. Айрис уверяет, что на них давят сверху — и это полностью совпадает с тем, что рассказывает Уилл.
Он раздражённо стонет и падает на спину, уставившись в потолок.
Чувствуя, что ему нужно выговориться, я молчу и жду.
— Я ненавижу эту бесконечную борьбу: выпускать паршивую продукцию, устраивать сокращения, заставлять людей выполнять три работы ради экономии, когда в этом нет необходимости. Руководство думает, что делает это ради успеха компании, но, на мой взгляд, оно ведёт её к провалу. Сотрудники несчастливы — значит, им всё равно, а значит, их работа посредственна. Текучка растёт стремительно. Качество продукции падает — то ли потому, что мы заставляем поставщиков вроде Sartoria & Co снижать свои стандарты, то ли потому, что у нас не хватает людей для проверки качества, и куча проблем проскальзывает мимо. Мы же изначально пришли к вам, чтобы обновить нашу собственную торговую марку, потому что у вас блестящая репутация качества и устойчивого производства. А теперь они хотят экономить на каждом шагу, полностью перечёркивая смысл того, ради чего всё это затевалось. Объясни мне, где тут логика? И если честно? Я просто ненавижу эту работу в целом. Ненавижу быть плохим парнем. Ненавижу, когда начальник заставляет меня делать то, чего я не хочу, а потом велит выдавать это за свои идеи. Ненавижу всё, что с этим связано. Да, деньги были отличные, но сейчас я в порядке, и ни один доллар больше не стоит всего этого. И хоть, если быть честным, я вообще не знаю, чем хочу заниматься в жизни, я точно знаю, что не этим.