Когда он отстраняется, чтобы пристегнуть собственный ремень, я ощущаю огромное облегчение.
Как он и говорил, в машине — точнее, в танке — между сиденьями каким-то образом встроен полноценный мини-бар. С первого взгляда ясно, что это была очень и очень дорогая индивидуальная сборка. Уилл достает из барной секции тканевую салфетку, набирает в нее льда и завязывает в импровизированный ледяной компресс. С предельной осторожностью он берет моё травмированное запястье и прижимает холод к коже. Я вздрагиваю от прикосновения, но убеждаю себя, что это из-за холода, а не из-за того, что это прикосновение принадлежит мужчине, которому я отдала всё сердце — а он разорвал его в клочья.
И тут я вспоминаю…
— Думаю, пора тебе объяснить, что, черт возьми, происходит.
— Я даже не знаю, с чего начать.
— Может, с самого очевидного? С твоего имени. Как тебя зовут на самом деле?
Он коротко, безрадостно усмехается:
— Ты знаешь, как меня зовут. Уилл Джейкобс.
— Если это и правда так, то почему там тебя называли Лиамом Стивенсоном?
Он глубоко вздыхает, будто собираясь с духом.
— Это… сложно. Вроде как.
— Попробуй.
— Хорошо. Это звучит как клише и это очень долгая история, но начну с самого начала.
— Обычно это лучшее место для начала.
Его губы чуть трогаются в слабой улыбке, но тут же исчезают, когда я остаюсь холодной, с нахмуренными бровями.
— Когда мама вышла замуж за моего отца, дед, Лиам, был не в восторге. Отец был сыном рабочего и домохозяйки, у него не было высшего образования, и он работал обычным почтальоном в штаб-квартире Stevenson. И, в довершение всего кошмара для деда, именно там мои родители и познакомились. Мама пришла навестить деда в офис, столкнулась с отцом в лифте. Она говорит, это была любовь с первого взгляда, — он пожимает плечами и бросает на меня взгляд. — Не знаю насчет этого, но знаю точно: дед с бабушкой были в ярости. Уверен, дед даже уволил отца, когда обо всем узнал. Мама привыкла к окружению из состоятельных мужчин с дипломами «Лиги плюща», а не из семей рабочих. И дед ясно дал понять: если она хочет продолжать отношения с ними, ей придется подчиниться. Она была их единственной дочерью, и на ней лежало их общественное ожидание — выйти замуж за «американскую аристократию».
Я фыркаю и качаю головой.
— Классика.
— Ага. Но так у них всё устроено. Счастье всегда на втором месте после того, что скажет их круг. Но кому это вообще важно? — он тяжело выдыхает, раздраженно. На кого он злится — на себя, на семью или на всю эту ситуацию — я не знаю. — В итоге мама, конечно, сбежала с отцом. Они поженились и не общались с моими дедушкой и бабушкой, пока мама не узнала, что беременна. Она долго пыталась наладить с ними отношения и смогла только тогда, когда они поняли, что рискуют упустить внуков. И в честь возобновившейся связи мама назвала меня в честь деда.
Я задумываюсь, как чувствовал себя отец Уилла, когда его сына назвали именем человека, который так яростно его отвергал. От этой мысли мне становится грустно за Сандру: как же сложно ей, наверное, было балансировать между двумя сторонами.
— Он был в восторге от того, что я родился мальчиком и назван в его честь, потому что считал, что я унаследую семейный бизнес. Но я никогда не проявлял к этому интереса.
— Разве ты не изучал экономику?
— Да, но… я сделал это потому, что дед предложил оплатить мое обучение, и это было условием. Он сказал, что я должен изучать что-то «реалистичное», что-то, что пригодится в бизнесе. А я в этом был хорош, ты же видела все те трофеи с математических олимпиад у мамы дома, — так что не возражал, пока мог взять второй профиль — искусство. Я не ожидал, что он станет потом этим меня шантажировать. Тем, что оплатил мое обучение. Но как только я окончил колледж, он… словно «призвал» меня начать работать в семейной компании. Начал звать меня Лиамом вместо Уилла. Словно вся моя жизнь была им уже расписана. И я ненавидел это. Чувствовал, будто у меня огромный долг перед ним, и почти жалел, чтобы он вообще не предлагал оплачивать учебу.
Деньги могут превратить даже самого доброго человека в чудовище. И хоть я сейчас пылаю от гнева и предательства из-за его лжи, та часть меня, что любит того Уилла, которого я знала, чувствует к нему глубокое сочувствие.