Распятый Иисус Христос – это казнённый Пророк, а живой Иешуа после пасхи был бы подобен вору, которого выкупили с креста. Такой Пророк был бы никому не нужен: ни родственникам, ни ученикам его, ни синедриону (особенно после того, как на его груди покрасовалась надпись «Царь Иудейский») ни тем более Ироду или Понтию Пилату.
Кому же тогда достался труп Иешуа? Родственникам? Нет - они утром обнаружили пропажу тела и подняли шум. Кайафе? Его стража схватила Иисуса Христа, стерегла его живого, потом мёртвого (единственно, что казнь Иешуа была доверена солдатам Понтия Пилата). Ироду? Его единственное желание было – забыть про всех живых и мёртвых еврейских Мессиях. Понтию Пилату труп Иешуа тоже был не нужен.
Именно поэтому Понтий Пилат приказал Бурру, когда тот отдал труп назарянина родственникам и явился к нему с отчётом, вернуться и перебить голени оставшимся двум преступникам, и приказать евреям копать яму на кладбище (чтобы к утру пасхи никто не висел на крестах, а все лежали в земле).
И ещё… Кто-то успел добавить в вино стражникам синедриона сонный отвар. А к тому времени, когда солдаты сняли с крестов двух преступников и поделили их одежду, уже никто не помешал Бурру с его центурионами отвалить камень от входа в гробницу где лежало тело Иешуа.
И вот, тёмной ночью в свежую яму были сброшены три обнажённых и безымянных тру-па. О чём и было составлено тайное донесение Понтию Пилату.
Из письма Понтия Пилата своему брату Титу: «Моё назначение на пост прокуратора Иудеи больше похоже на почётную ссылку. Я тоскую по Риму. Мечтаю вновь жить с вами. Иногда это желание делает меня слабым. Ты сообщил мне, что моя мать умерла. Я подавлен, и ненависть к Иерусалиму застилает мои глаза: и не в моих силах носить траур ни по городу, ни по матери. Я отомщу Иерусалиму. Я не могу оживить свою мать, но я оживлю евреям одного из их проповедников… труп, которого выкрали мои солдаты из гробницы и бросили в одну яму с преступниками. Какие здесь гробницы? Для этого евреи долбят скалу, делают что-то вроде грота. Потом пещеру заваливают большой каменной плитой, служащей дверью… Чтобы успокоиться, я разбудил Сертория, своего вра-ча. Он бил и массировал меня. От его подмышек пахло сухим сеном, и, как ни странно, этот запах успокоил меня. Пусть здравствует Рим! Здесь, чтобы оставаться римлянами мы не имеем права использовать в борьбе оружие Рима. У нас светлые головы и в руках у нас власть - всё есть сила и рациональность. Здесь души изворотливы, а слухи острее кинжала. Траур, ненависть и удовлетворение, что этой ночью я удачно завершил своё дело? Я ощущаю себя замаранным, зная какие средства я использую, чтобы достичь своей цели. Не печалься обо мне. Береги здоровье».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Теперь и нам настала пора отделять Иешуа от Иисуса Христа. Г.Ф. Флоренский пишет: «Христос и человек, и больше человек. Но это двойство приведено к единству, его нельзя рассекать, В этом нераздельном двуединстве весь смысл лица Христова». Акцент резко сдвинут с внутренней стороны на внешнюю. Это связано с тем, что присвоенная назарянином роль заставляет понимать его прик-лючения, как воссоздание пророчеств Ветхого Завета. Поэтому, опять Флоренский: «То, что по времени для праведников Ветхого Завета было впереди, как предмет надежды и упования, теперь уже в прошлом и настоящем. Как исполнение и завершение пророчеств и преобразований, образ Христа выдвигается в историческую и хронологическую перспективу». Фарисеи, размышлявшие о «конце времён» как-то спросили Иисуса о сути явления Царства. Он ответил: «Не приходит Царство Божие примет-ным образом, и не скажут: «вот оно здесь» или «там». Ибо Царство Божие внутри вас». То есть Царство Небесное – это место, где время искусственно остановлено. В раю нет места для истории. Тогда как быть Иисусу Христу с воскрешением?
Тут нам придётся опять вспомнить о прото-коле допроса Иешуа. Понтию Пилату не трудно было разоблачить и понять будущего Иисуса Христа. Потому что Каратериос, учитель Пилата, был философ-киник (ученик Диогена), а его друг Элий Ламия изучал философию в афинских школах. Поэтому Пилат не мог не знать про братство Ессеев, будучи сам членом Пифагорейского ордена. Уж очень много схожего было между Ессеями и Пифагорейцами: молитва при восходе солнца, ритуальные общие трапезы (которые и являются прообразом Тайной Вечери), годичное испытание, три ступени пос-вящения, правила молчания, клятва сохранять в тайне участие в мистериях, разделение обучения на три части.