Жрец в чёрном схватил его за руку и потащил к алтарю, свободной рукой поднимая его голову за подбородок, чтобы он мог видеть Того, кто застыл в безмолвной агонии в липком воздухе над алтарём.
- Смотри, смотри! Что ты отворачиваешься, смотри! Это же Он для нас, для тебя, для меня - смотри!
Он упал на колени, взявшись руками за края алтарного камня. Ничего не соображая, как в наркотическом обмороке, посмотрел на расплывчатую фигуру. И тут он понял всё.
Отвратительный открылся внутри него как цветок, вошёл в него, опохабив его сознание и душу своей космической мерзостью. И слёзы экстаза, восхищения и благодарности хлынули из глаз ручьём. Он понял и прочувствовал, что это существо было самым прекрасным, самым добрым и жертвенным во Вселенной и за её пределами, настолько добрым, что это было невозможно вообразить. Он отдал всю свою красоту, свою силу и своё здоровье, чтобы из них сотворить этот закат, это поле, этот удивительный мир сновидения, этот вечерний тёплый ветерок, что на твоих щеках! Этот ласковый ветерок, что высушит твои слёзы. Этот рассвет и эту звёздную Русскую ночь, которым только предстоит наступить как божественному Откровению Иоанна Богослова! А себе не осталось у него ничего - только бескожее тельце в кровавых потёках, только вечный вой и спазм агонизирующего обрубка!
Он прочувствовал это всем своим существом. Понял, что зарезать несколько примитивных двуногих с грубыми чувствами, чтобы их энергией облегчить хоть на несколько секунд боль Отвратительного - это не то что приемлемо, это просто микроскопически незначительно и оскорбительно для Его жертвы. Он бы принёс миллиарды двуногих к алтарю за Его жертву, принёс бы и выпотрошил, сжёг бы заживо кислотой и огнём за Его любовь, за Его закат, за его поле и ветер из детства! Он смеялся так, как не смеялся долгие-долгие годы одинокой и постылой жизни без любви, без родной природы, без сводящего с ума сердечного трепета, размазывая по щекам счастливые слёзы...
Он проснулся в залитой холодным потом и мочой кровати, в грязной и холодной хрущёвке с сырыми и промозглыми стенами, отделившими и загородившими его от ещё более холодного, ещё более убогого, ещё более уродливого и промозглого города на никому не нужной проклятой умирающей в старческих корчах земле.