— Отесова сын?
— Да, сын самого Отесова, — рапортовал Минька, — приехал с Мавриным…
Намяв как надо бока Федькиной компании, новосельские ребята объявили их пленными. Держали крепко, каждого старожильского — двое новосельских.
Приблизясь к ребятам, Карпей Иванович, как всегда, поздоровался:
— Здоро́во, молодцы!
Ребята, не отпуская заговорщиков, наперебой заговорили об Отесове-сыне. Пытались говорить и бывшие офицеры, но их перебивали:
— А вы, буржуи, молчите!
По-деловому выслушал Карпей Иванович ребят и потом спросил:
— Переворот, стало быть, у вас?
— Да, бунтуем против буржуев и офицеров, — сказал Петряков.
— Мы их ничего и не трогали, — старался перекричать всех Кондратьев, — а они по хитрости отозвали сюда вот Миньку и давай колошматить одного вдесятером…
— Мы думаем, проучить их надо крапивой, — кричал Петряков насчет Федькиной компании, — чтоб неповадно было.
Карпей Иванович потоптался на месте, потрогал на голове картуз.
— Где же он, Отесова сын-то? — обернулся к Миньке.
— Какой сын, просто брат писарихи! — крикнул Федька, но Петряков оборвал его тумаком в бок:
— Не ерепенься, шпекулянт!
— А он по делам, стало быть, только что ушел к писарихе, — отвечал Минька главнокомандующему. — Про наш отряд, сказал, завтра потолкуем.
Карпей Иванович принял серьезное лицо.
— Что ж он сам объявил, что Отесов батька ему? — спросил он.
— Разве станет он открыто говорить? — сказал Минька. — Понял с разговора его…
Карпей глянул на солнце.
— Ну, молодцы, сегодня уж поздно заниматься… Скоро баня поспеет, — сказал он. — Я пойду наведаюсь до Трофима…
— А как же с пленными-то? — спросил Петряков.
— Отпустите их, — сказал Карпей Иванович. — Ежели чего, так мы их из отряда похерим…
И сам торопливо зашагал к пензенскому краю.
— Маврин-то тебе уж не соврет! — вдогон ему крикнул Минька.
Глава VIII
Солнце уже закатилось, когда Карпей Иванович приковылял к себе в волость. В волости проживал он как блюститель чистоты и порядка — сторожем служил. Правда, чистоту и порядок в волости соблюдала тетка Матрена, супруга его, но славу должности нес Карпей Иванович сам.
— Замешкались что-то наши начальники, — сказала тетка Матрена, как только вошел в волость Карпей Иванович.
Раздувала она сапогом самовар у печки. При этом самовар пыхтел, и во все дырки его снизу вылетали искры.
Карпей Иванович с солдатской аккуратностью повесил картуз на гвоздь.
— К полночи подойдут, и ладно, — сказал он. — Пешком-то оно не шибко разгонишься. Не то что на гоньбовых.
Тетка Матрена кинула сапог в сторону, круто обернулась к мужу:
— Пошто же это пешком?
— Отесовцы их встретили, — с особой строгостью ответил Карпей Иванович. — Мавринов сказывал. Он тоже из городу…
Карпей Иванович толком рассказал супруге, как отесовцы, встретив старшину и писаря, ссадили их с ходка и приказали переть пешком.
— За провинку ли как? — спросила тетка Матрена.
— Нечего, говорят, ездить вам на крестьянской шее.
Тетка Матрена точно поперхнулась.
— Жиру-то сбавят малость, — фыркнула она в кулак.
— Да, старшине-то с пузом… не ахти как разогнаться, — ухмыльнулся в бороду и Карпей.
Очень доволен он был, что начальство не прибыло. Суббота сегодня, баня, — больше жару достанется. Любил Карпей кости попарить.
Контуженным прибыл Карпей с германской. По болям в суставах стал предсказывать погоду. Видать, на банном пару размякали кости, потому Карпей уважал баню.
И парился он в бане до одури. Одной рукой то и дело поплескивал на кирпичи, а другой хлестал себя веником. При этом охал, кряхтел и в разгаре приговаривал: «Ай батюшки, ай матушки!»
В иной раз лишнего переплескивал на кирпичи и, не выдерживая жару, падал с полка на пол. Очухается на полу и опять заберется на полок.
Сегодня парился Карпей не торопясь, с аккуратом. Парился он, мылся и вспоминал свое начальство: «Вот бы в каждую субботу их отесовцы встречали!»
Вернулся из бани Карпей Иванович, когда тетка Матрена уже зажгла в волости лампу.
— Ишь, рак какой, — сказала она, глянув на мужа.
— Пару хоть на базар выноси, — охая, проговорил Карпей Иванович.
— Березовыми топила, — похвасталась супруга.
Тут же в волости, в большой прихожей комнате, были две каталажки. Одна — светлая, с окном, другая — темная.
В темной почивал всегда Карпей: в темной мухи не надоедали по утрам.