— Ты что, Вань, в сам деле хочешь его отправить?
Ваня даже не глянул на хозяйку.
— Мир, Семен, решил, — сказал он строго, — давай-давай… Ежели чего, так с Бастрыковым поедешь… Можешь не запрягать своего коня…
Семен Петряков поднялся с места.
затопал он ногами и пустился плясать.
— Баба, бей в заслонку! — кричал на жену.
Староста подал знак десятским:
— Хватай!
Андрон схватил Петрякова сзади, другой десятский, Шифров-пензяк, сбоку.
— Покоряйся! — командовал староста. — Хоть раз за мир ответь… Придется для сохранности связать, — сказал он десятским.
Местом сбора заложников Ваня назначил волость.
Первым подъехал туда заложник Иван Николаевич Морозов.
Сидел он в ходке своем барином, точно в гости собрался.
У волости слез с ходка, взошел на крылец.
— Что мир решил, то буква для нас, — поклонился он миру. — Наше дело спокон веков — подчиняться.
Опять, точно на сходку, со всех сторон села стеклись к волости мужики, бабы, старики, старухи и малы ребятишки.
Вышли из волости староста и Карпей Иванович. Карпей остановился на крыльце.
— Ну, мужики, — сказал он дрогнувшим голосом, — прощевайте. Не поминайте лихом!
— Пошел, пошел! — подталкивал его сзади староста. — Вон где солнце-то… За просрочку я должон отвечать.
Тут с пензенского края показалась еще телега — ехал на ней Иван Бастрыков. На его телеге лежал связанный Петряков.
Как только подъехали вблизь к волости, Петряков поднял крик:
— Караул! На расстрел везут!
Андрон шел позади телеги как стражник — высокий такой, исполнительный.
Подъехал к волости и Маврин Трофим на своей кляче. Рыжуха его, точно обрадовалась народу, заржала пискляво.
— Но, ты, Ерихон! — стегнул ее Маврин и к волости подкатил карьером.
Больше всего дивились люди Морозову: так скоро сбился он на решение мира. Ведь, может, на смерть едет.
— Он и там откупится, — злобился дед Арсень.
Староста вышел чуть вперед.
— А ну, тронулись, давай! — скомандовал он громко. — Документ у Ивана Николаевича…
— На расстрел! — дико орал Семен с Бастрыковой телеги.
Кроме Петрякова, все заложники пошли пешком. Даже Морозов слез с телеги.
— Смерть, она всех уравняет, — говорил он, стараясь шагать в ногу с Мавриным.
Весь народ тронулся за заложниками. Коней гнали впереди ребята.
Как только отошли от волости, гармонист растянул двухрядку. И не марш заиграл, не подгорную, а затянул «вальц». Названьем «вальц» — «На сопках Маньчжурии».
Точно похоронную подпевали девки-молодайки:
На выезде из села Морозов зафурил назад, через весь народ, медный пятак. Мужики кинулись за пятаком, подняли.
— Решка! — крикнули враз.
Печальное решил народ:
— Крышка заложникам.
У реки припрудились все. Паромщик Махонька вышел встречь народу из избушки своей и оглядывал удивленно народ. Лысина его воском отливала на солнышке.
— Давай, Махонька, паром! — закричали разом ребятишки.
С пьяных глаз Махонька признавал своих и не признавал.
Строго окликнул его староста:
— Чего это, Махонька, бельмы-то вытаращил? Давай заводи коней!
Пока устанавливали подводы на пароме, заложники прощались с родней и мирянами.
— Ну, с богом! — кричал Ваня.
Заложники пошли на паром. А на пароме Махонька воевал с ребятишками. Набилось тех человек двадцать.
— Кышь отселя на берег!
Ребята перебегали с места на место, но не сходили с парома.
— Да мы тебе поможем! — кричали они Махоньке.
Староста торопил:
— Вали, отчаливай давай! — приказывал он паромщику.
— Ну, коли взялись, помогайте, — сказал Махонька ребятам.
По команде Махоньки ребята дружно перехватывали канат. Паром медленно отчалил от берега. Заложники поснимали шапки, стали кланяться:
— Прощевайте!
Алешка был тоже на пароме. Стоял он с Минькой Бастрыковым обособленно, говорил с ним по секрету:
— Значит, ты передашь Елене Михайловне, что я уехал на время… Понял?
— Понял, — отвечал ему Минька как начальнику. — А надолго ли это?
— Ну, дня на три, может, — отвечал Алешка.
Потом он показал на Федьку:
— Ты его не допускай до команды, самостоятельно командуй до моего приезда.
— Ладно, ладно, — кивал Минька головой.