— Прошу по одному на допрос, — приказал он.
Старшина поднялся с места, зашагал за офицером на исповедь…
Через часок-другой каратели, кто по одному, кто по два, как арестованных приводили на площадь мужиков-хозяев. Видать, особого страха еще не было у мужиков. Иные даже вступали в пререканья с карателями.
На площади унтера выстроили всех ардашевцев в шеренгу. Выстраивали и командой, и пинками. Старики совсем не понимали команды и по-медвежьи топтались на местах.
— Встать по правилам! — орали унтера.
В окружении своих приспешников вышел к народу сам капитан Лужкин. Золоченые погоны его сияли на солнышке. Был собою он высок и усат.
— Здорово, большевики! — поздоровался он с ардашевцами.
Ардашевцы стояли замерев на месте.
— Десятых, — сказал капитан приспешникам и сам зашагал к потребиловке.
Там у крыльца были приготовлены стулья.
Унтера отсчитали каждого десятого. Выбили из строя шестнадцать человек и выстроили их отдельно, в сторонке от всех. Потом отсчитали десятка два рядовых и тоже выстроили.
Капитан Лужкин встал с места, подошел к ардашевцам ближе. В руках у него был приговорный лист ардашевского общества.
— У нас нет времени разбираться, — сказал он, — кто под приговором расписывался, кто крестики ставил… Всех вас уничтожить мне жалко…
Капитан круто взмахнул рукой своим солдатам:
— Взвод, по бунтарям пли!
Грохнул залп. Шестнадцать человек повалились в разные стороны.
— Остальным по тридцать шомполов! — приказал капитан.
Каратели двинулись на мужиков. Вдвоем хватали каждого мужика. Один держал, другой замахивался шомполом.
Никакой пощады не было и старикам. Деда Арсеня каратели приволокли к амбару. Старик, насколько хватало сил, отбивался.
— Ложись, батя, — поддавал коленком один каратель.
— Сыночки-внуки, опомнитесь, — вразумлял их дед Арсень. — На кого вы руки подымаете! Опомнитесь!
— Ложись, говорят тебе! — командовал другой солдат. — А то пулю слопаешь.
Повалили старика на землю. Один держал ему руки, другой порол и отсчитывал удары:
— Раз!
— Два!
— Три!
По всей площади стояли свист шомполов, стоны и крики ардашевцев.
Хотел было капитан Лужкин внести кое-какой порядок, то есть чтобы разом взлетали шомпола, по команде, но здорово пекло солнце, одолевала зевота.
— Распорядитесь, поручик, — обратился он к соседу, зевая, — поджечь дома сбежавших… По списку там… И заложников.
Потом кивнул головой на ардашевцев:
— Прекратить!
— Довольно! — понеслось по площади.
— Довольно!
Капитан Лужкин редко отходил от заведенного порядка. Как только прекратили порку, велел он опять выстроить всех ардашевцев.
— С легким паром, мужики…
Солдаты угодливо захохотали начальнику. Улыбнулся и сам капитан.
— Что ж вы молчите? — спросил он. — Может, мало? С легким паром.
— Спасибо, — точно вздохнул мир.
Рядовые хохотали дружно. Унтера сохраняли строгость.
— Отрекаетесь от приговора? — зычно спросил капитан.
— Отрекаемся, — ответили ардашевцы.
Тут на пензенском краю, потом на курском показался дым. Дым был густой, соломенный.
— Пожар! — крикнул кто-то.
Ардашевцы кинулись было врассыпную.
— Ни с места! — крикнул капитан и выстрелил вверх. — Свои дома отстаивайте, а подожженные запрещаю тушить.
Расправившись с ардашевскими крестьянами, отряд капитана Лужкина двинулся дальше в тайгу, к Мало-Песчанке, громить Отесова.
Глава XXVI
Всего подожгли домов пятнадцать. Подожгли они дома заложников: Бастрыкова Ивана, Маврина Трофима и Петрякова Семена. Подожгли дома всех фронтовиков и новобранцев, которые сбежали из села.
Погода стояла жаркая, уже с неделю не было дождей, и дома горели, как облитые керосином. Стояли подожженные дома в разных краях, и казалось — пожаром охвачено было все село.
Тушить пожар ардашевцы не смели, отстаивали, помня наказ капитана, только соседние строения. На соломенные крыши надворных построек расстилали они мокрые полога, обливали водой стены.
Трофимова изба горела сиротливо, к ней не собрались даже поглазеть соседи. Таков уж обиход с беднотой и в несчастье.
Супруга Трофима выкидала в окно пожитки и начала сваливать плетень, чтобы огонь по нему не перешел к загону для коровы.
Дома братьев Бастрыковых были рядом. Горели они как на спор: то Иванов дом запылает, то наперебой ему еще сильнее охватится огнем Елисеев дом.