В воскресенье совсем неожиданно раздался с ардашевской колокольни звон.
— Жив попишка-то! — удивились прихожане.
— А может, другого прислали из епархии?
Пришло и понаехало народу со всех окружных деревень. Стекались к храму прихожане не столько из-за обедни, как потолковать о мирских делах.
Сошинский грамотей и законник Тевделей собрал вокруг себя целое толпище в церковной ограде.
— Урал уже взятый красными, — ораторствовал он, — белые валом валят в отступную… Из Омска все белочехи выехали…
Мазаловские мужики докладывали про ардашевских большевиков:
— Не менее трехсот набрал Елисей Бастрыков войска.
— Какое там триста! Полтысячи, — перебивали другие.
— На выручку Отесову набирает.
В самом разгаре галдежа из своего дома показался поп. За ним следом вышли старшина и волостной писарь, чужедеревенские богатеи Платон Шевердин, Никита Ушанов и ардашевские именитые. Все они потянулись за попом к церкви, как апостолы за Христом.
Батюшка шел торжественно, через очки озирая прихожан. Был он в шелковом подряснике и с посохом в руке.
В церковной ограде он смиренно поклонился народу и без остановки прошел в церковь. Именитые не отставали от него. Чуть только на паперти задержался старшина.
— Ну, чего вылупили глаза? — обернулся он к мужикам. — Давай все в храм.
— Дело полюбовное, — сказал кто-то из мужиков ему в ответ, — силком не погонишь молиться…
То ли приказный зазыв старшины не понравился мужикам — уперлись они, остались в ограде судачить про мирские дела.
Кроме именитых в церковь пошли только женщины и старики.
Перед службой батюшка облачился в самую дорогую ризу. На голову напялил бархатную камилавку. Однако обедню служил торопливо. И закончил служение куцо, без всякой проповеди.
Еще не все старухи выбрались из церкви, а отец Никандр был уже в церковной ограде, повел разговор с мужиками, как проповедь:
— Во имя отца, и сына, и святого духа.
Потом с пятого на десятое: с бога на царя, с царя на Керенского, с Керенского на большевиков и доехал настоятель до спасителя России адмирала Колчака. И тут круто свернул от спасителя на Елисея Бастрыкова.
— Смустители от сатаны! Вот кто они, эти большевики! — раскричался батюшка на блудных сынов своего прихода.
Сквозь толпище протискался к настоятелю дед Арсень.
— Ежели Бастрыков смуститель, кто же тогда Морозов? — смело спросил он попа. — Из-за него, Морозова-то, кровь наша пролита, огню нас предали…
— Одна у батюшки лавочка с Морозовым, — поддержали старика мужики.
— Тихо вы, горлопаны! — крикнул старшина. — Тут вот Никита Андреевич новость хочет сказать.
Все на время приумолкли. Никита Ушанов стал рядом с попом, лицом к народу обращенно. Начал он говорить о том, как вчера через Мазалово проезжали нарочные от капитана Лужкина.
— Один ефрейтор, другой рядовой, — говорил он, — вот они обсказывали… С рапортом они, стало быть, к генералу едут… Что-де окончательно разбили отесовских разбойников…
— Чать, у карателей сила, а у Отесова что? — замахали кулаками именитые. — Шантрапа, а не войско у, Отесова.
С задних рядов протискались вперед курские и пензенские мужики, сородичи погорельцев и расстрелянных.
— К чему это уж врать-то? — загалдели они вперебой именитым. — Это бабьи телеграммы…
— В Вершининой проучили милицейского. Кабы я вам ответить не довелось…
Поп и именитые пошли впопятную.
— Мы что, мы ради облегчения народу толкуем.
— Это для облегчения народу вы карателей вызвали? — наступал на них дед Арсень.
Поп зашагал к своему дому.
— К мирному житию призываю, христиане, — кричал он вперебой всем, — ибо поднявший меч от меча да погибнет.
Направо и налево расталкивал поп по пути своих прихожан.
— Проучить надо доносчиков! — грозно выкрикивали вслед ему мужики.
Именитые, вслед за попом, тоже трусливо стали утекать с площади.
Глава XXVII
У братьев Бастрыковых от пожара уцелела только баня в огороде. В этой бане и поселились супруги Ивана и Елисея Бастрыковых с детьми.
Из мужиков самым старшим остался теперь на две семьи Минька.
Заботливо осмотрел Минька новое жилье.
— Тесновато будет, — сказал он хозяйственно.
В первый же день переезда Минька со своей командой оборудовал около бани два шалаша: один для матери, другой для племяшей. Сам он, как хозяин, ночевал в предбаннике.
Дня через два после воскресного праздника утречком прибежал к новому жилью Бастрыковых паромщик Махонька.