— Ай не видишь, как по тракту валит сюда вихорь? У меня глаза острее твоего скилископа, — говорил Гарька.
— Не спорь напрасно, — повысил голос Санька, — на то он, инструмент, сделан… Приближительное стекло… Скилископ.
— А ну дай сюда, — потянулся Петряков к скилископу.
Только оторвал Санька свой скилископ от глаза, сразу вскрикнул:
— А верно ведь пыль… Это едут по тракту… А ты говоришь — вихорь…
— А ты говоришь — пожар.
Тем временем облако пыли подплывало по тракту ближе и ближе. В пыли видны были телеги, кони…
— Едут… они едут! — встревоженно закричал Петряков. — Видишь — подводы?
— Будь он проклят, скилископ этот, — разозлился Долотов, — обманный он… — И со злости изо всей силы швырнул его вниз. Скилископ со свистом полетел по воздуху и вдребезги раскололся, звякнув о крышу поповского дома.
— Чего же мешкать-то? — засуетился Петряков. — Давай вдарим.
Теперь совсем ясно стало видать: в пыли по тракту плыло подвод полсотни и скакали верховые.
Санька обеими руками ухватился за веревку среднего колокола и с размаху дернул.
«Бом-м!» — полился во все стороны звон.
Оба дежурные уставились теперь на избушку Махоньки у переезда.
— Минька с Кондратьевым надежные ребята, не замешкаются, — сказал Петряков и от себя еще раз ударил в колокол.
Санька схватил его за руку:
— Поп-то, поп, смотри!
Отец Никандр выбежал из своего дома и около крыльца метался как угорелый. То на колокольню посмотрит, то на улицу, то на дом свой. Потом ловко подобрал полы подрясника и кинулся бежать на зады.
— Стой, Санька, что-то неладно, — сказал Гарька, — поп из села тягаляет… вон!
— А он задами встречь карателям двинул, — смекнул Долотов.
Дежурные опять уставились за Ардаш-реку.
Подводы были теперь верстах в трех от реки.
Усмотреть можно было всадников на конях и подводчиков. Всадники были в мужицком обмундировании: в поддевках, рубахах, картузы на головах. Ехали они вразброд, не по-военному совсем.
— Кажись, прошибку мы дали! — крикнул Санька.
— Наши это! Отесовцы! — крикнул Петряков.
— А Минька, гляди, уже отпихивает паром. На стрежень гонит.
Санька забегал по колокольне. Потом подскочил к благовестному колоколу и ошалело начал звонить. А Петряков перегнулся через перила и во все горло орал вниз:
— Не тронь паром! Свои едут!
Но голос Гарьки едва ли был слышен подле церкви, не то что у переезда: оглушительно гудел благовестный колокол.
— Обожди ты дубасить! — накинулся Гарька на Саньку. — Давай разом крикнем.
Оба дежурные стали рядом и в один голос гаркнули:
— Паром на место! Свои, отесовцы едут!
Паром продвигался уже к середине реки. Махонька, стоя на нем, ловко отталкивался от берега.
С досады, не зная, что делать, Санька опять принялся дубасить в благовестный колокол.
— Не догадается, болван, — злился он на Миньку, — условлено было в средний, а мы в благовестный сигнал даем… Значит, свои, отесовцы, едут…
И еще сильнее дернул за веревку.
На колокольный звон ошалело выбегали из домов мужики, бабы, старики, старухи и озирались кругом, гадая, где пожар.
— Наделали делов, — махнул Санька рукой, — в жизнь не расхлебать.
— Айда на переезд! — крикнул Петряков и кинулся первым по лесенке вниз.
— Может, поспеем установить паром на место, — сказал Санька, семеня ногами за Гарькой по крутой лестнице.
На улицу уже высыпал из домов весь народ. Суетились все, кричали, но никто ничего не понимал. И вперебой спрашивали друг у друга:
— Где горит-то?
— Где пожар?
Долотов и Гарька, не обращая ни на кого внимания, бежали вперегонки по улице.
— Авось успеем.
Дед Арсень забрался на крышу своей избы и осматривался кругом из-под ладони.
— Куда вы? — крикнул он Саньке и Петрякову.
— Туда! — на бегу махнул рукой Долотов.
Дед Арсень спешливо слез с крыши, погнался за ребятами. А за дедом Арсенем кинулся весь народ.
— Утопленника, может, вытащили из реки!.. — крикнул кто-то на бегу.
Так и пошло по цепи: утопленника вытащили!
А Санька еще за полверсты до переезда орал:
— Паром давай на место!
Пустой паром быстро плыл по течению.
— Все равно ничего не поделаешь теперь: не поспеть, — начал отставать от Саньки Петряков. — Наделали делов…
Позади Саньки и Петрякова от самого села на полторы версты растянулся хвост. Все бежали к реке. Откуда-то со стороны, из ивняка, напересек «хвосту» выбежали трое: Минька, Кондратьев и Махонька. Минька во весь голос орал: