Весь народ настороженно повернулся к реке, уставился на правобережье.
— Главнокомандующий товарищ Отесов с основным отрядом гонит их по тракту к Ардаш-реке. Главнокомандующий приказал мне, приказал вам, приказал всем нам заградить карателям путь на Туминск. Наша общая задача, товарищи, окончательно добить их здесь, на Ардаш-реке. Здесь нам, товарищи, придется окопаться, чтобы не дать врагу переправиться бродом. Паром надо будет еще ниже установить. А переезд забросать плугами и боронами. Словом, заграду устроить. Главнокомандующий уверен, товарищи, что вы поможете нам добить этих гадов. Несите какое есть оружие, холодное или огнестрельное. Начальником оперативно-боевого штаба назначаю товарища Бастрыкова Елисея. В боевой обстановке подчиняться ему беспрекословно.
Бударин глянул на солнышко. Время уже перевалило за паужин.
— Ну, довольно, товарищи, митинговать! — зычно крикнул он. — Давайте, товарищи партизаны и товарищи трудовые крестьяне, перейдем от слов к делу.
Глава XXIX
После похода в тайгу на «разбойников» от полутысячного отряда карателей в живых осталось двести бойцов, а патронов, ручных гранат и пулеметных лент менее осьмой всего запаса.
В первом же бою под Мало-Песчанкой пало полтораста удальцов. Сотня пала под Митрофановкой. Около полсотни погибло в мелких стычках-перестрелках за все время похода.
Сразу же после боя под Митрофановкой капитан решил с остатками удальцов вернуться обратно в Туминск.
Но непросто было теперь выбраться из тайги, — партизаны настигали сзади, заезжали спереди, устраивали с флангов засады.
— Ежиком, ежиком! — командовал удалой капитан.
Подчиненные понимали, что значит «ежиком». Это значит отступать, прикрываясь со всех сторон пулеметным огнем.
Сам капитан хорошо был защищен от пуль. Человек он был со смекалкой: возил повсюду на своей телеге высокий ящик, набитый песком.
— Походный окоп, — называл он этот ящик.
Окоп был надежный, пули не пробивали его, застревали в песке.
Капитан со своим адъютантом мчался на тройке впереди всего отряда. Кучером у него сидел ардашевский дружинник Иван Николаевич Морозов.
Морозова, как знатока местности, капитан Лужкин повсюду возил с собой. Вместе с карателями Иван Николаевич шел в «славный поход на Мало-Песчанку». Вместе с ними теперь отступал.
— Веселей работай! — покрикивал на него капитан время от времени.
Иван Николаевич и так усердствовал: одной рукой беспрестанно дергал вожжами, другой хлестал по коням нагайкой. И взмыленные кони скакали, храпя ноздрями.
Рядовые вовсю понукали коней, чтобы не отстать от начальника. А в хвосте отряда пулеметчики на всем скаку стрекотали пулеметами. В середине обоза на больших телегах-сноповязках везли раненых удальцов.
Раненые стоном стонали:
— Братцы, тише езжайте!
Здорово трясло и подбрасывало их на сноповязках, но братцам мешкать не приходилось: сзади настигали партизаны.
Так, «ежиком», каратели выбрались из тайги. И тут партизаны прекратили огонь, точно тайга только была их владением. Перестали стрелять и каратели.
Адъютант капитана Лужкина почуял уже боевую отвагу.
— Боятся ведь от тайги своей уехать, — оглядывался он назад.
Полез и Морозов с разговором к начальству.
— Понятно, несправедливо, — сказал он угодливо, — какая же война возможна в тайге.
— Уж ты бы молчал! — прикрикнул адъютант на Морозова. — Тоже стратег!
— Виноват, ваше бродь, — подскочил Морозов.
Полагалось адъютанта по чину величать только господином, но Морозов подметил: нравится офицерам «ваше бродь», и он величал их с надбавкой.
— Вернемся вот с артиллерией, камня на камне не оставим, — храбрился адъютант, — всех изловим разбойников, всех перевешаем.
Капитан Лужкин кашлянул. Адъютант и Морозов насторожились.
— В Минусинске — бандиты, на Алтае — разбойники, в Приуралье — грабители, — процедил капитан, — а где же, прапорщик, — обратился он к своему адъютанту, — а где же старые солдаты, фронтовики с германской?
Адъютант прикусил язык. Молчал и Морозов.
— Сами на свою голову обучали их во время германской военному делу, — сказал капитан. — Надышались они свободы в семнадцатом, а теперь и не взнуздать их… А дружинники еще в заблуждение вводят нас, — продолжал капитан, — доносят нам: сдуру бунтует мужичье… оружия у них — кол да дубина…
— Виноват, ваше бродь, — подскочил опять Иван Николаевич.