— Плечо… ай-ай-ай… плечо! — закричал он, корежась всем телом.
Алешка торопливо подполз к нему и оттащил с грядки в ложбину.
— Бастрыков! — крикнул он Миньке. — Давай двоих, надо раненого убрать…
Сразу четверо ребят ползком подобрались к Долотову.
— Тащите в избу к Шестакову, — приказал Минька, — пускай Шестачиха перевяжет рану.
Ребята понесли на руках Саньку из огорода.
— Ай-ай-ай… плечо! — захлебывается Санька воплем.
— Чего замешкались? — зычно крикнул Карпей Иванович ребятам. — Пулеметы, сильнее огонь!
Ребята принялись дружнее грохотать пулеметами. Сам Карпей и пушкари как заведенные бабахали из винтовок.
— Вон они где! — кричал Антипка.
Рассвело уже так, что ясно было видать, как каратели, отстреливаясь, перебегали к каштановскому овину.
— Надо бы с фланга их обойти, — кричал помощник Антипки. — В село норовят прорваться!
Тут из-за пригорка со стороны переезда показалось человек сорок партизан. Бежали они к селу вперегонки. Ружья у каждого были наизготове.
— Подкрепление! — радостно закричал Алешка. — Наши бегут!
Впереди всех партизан бежал Елисей Бастрыков. От него не отставали Маврин, Петряков, Каштанов и ардашевские новобранцы. Много было незнакомых чужеволостных партизан.
— Где враг? Куда подался?.. — на бегу орал Елисей.
Карпей Иванович махнул через изгородь встречь партизанам.
— Давай сюда! — крикнул он. — Вон они, у овина!
С разбегу партизаны свалили изгородь Шестакова и по капустным грядкам кинулись вдогон карателям.
— Всех уложим, никуда не уйдут! — кричал Елисей Бастрыков.
Глава XXXIII
Дня через три после боя на Ардаш-реке Маврин Трофим и Алешка ехали по Иркутскому тракту в Туминск. Ехали они не на кляче теперь, а на рысаке мало-песчанковского мельника Перова. По рысаку и тележка была легкая, на железном ходу.
Не узнать было Трофима: разнарядился, словно приказчик какой, — шляпа широкая, косоворотка сатинетовая и поверх косоворотки чесучовый жилет. При жилете, честь по чести, и цепочка, и карманные часы.
Проехали уже верст двадцать пять, выехали за Халдеево. От жары, от пыли оба седока разомлели, тянуло обоих ко сну. Трофим позевывал вслух, то есть во всю ширь открывал рот и потягивался.
— О-о-о-ох, — точно выталкивал он из себя голос.
Алешка зевал потихоньку: чуть-чуть открывал рот и тонким голосом тянул:
— И-и-и-и-их!
Время от времени перекидывались словами.
— Трофим Яковлевич, а Трофим Яковлевич, — окликал Алешка Маврина, — много ли теперь времени?
Не спеша, степенно, по разделеньям вытягивал Маврин из кармашка часы, ловко открывал крышку и подносил к самому лицу Алешки:
— Сколько гласят?
— Перескочила уже стрелка за двенадцать, — отвечал Алешка.
— Полдень, стало быть, — поглядывал Трофим на солнышко.
Проехали с полверсты молча, и опять Алешка заговорил:
— Трофим Яковлевич, а Трофим Яковлевич, не здесь это наши тогда фокус подстроили над ардашевским начальством?
Оглядел Трофим покосы, пашни, мелкий березник по сторонам тракта.
— Нет, это подале еще, — ответил Алешке, — тут-то они уж пешаком перли. — Лицо Трофима расплылось от улыбки. — Под ручку тут прохлаждалися старшина с писарем…
Через каждую версту по правой стороне тракта стоял столб, перевитый бело-черной краской. На столбе две дощечки, на дощечках надписи: столько-то верст.
У двадцать восьмой версты напересек пути выбежали из березника три мужика.
— Обожди, стой! — крикнули строго на Маврина.
Разом перемахнули они через канавку сбоку тракта, подступили к ходку.
— Чего везешь? — злобно спросил один.
— Ишь, буржуазия — часики-бантики, — сказал второй.
— Видать, спекулянт! — кричал третий.
Не успел еще Трофим ни ответить, ни приветить, двое из мужиков начали шнырять руками в ходке, ворошить подстилку.
— Какой волости? Чего везешь? — еще ближе подступил к Маврину первый.
Маврин без особой торопливости соскочил с ходка.
— Везу я щетину в город, — сказал он, будто опешив.
— Вот и видать тебя, спекулянта, — крикнули мужики, — может, дружинник ты, доносить едешь золотопогонникам.
Тут только Алешка понял, в чем дело.
— Да мы свои, — закричал он обрадованно, — мы свои, товарищи…
Трофим глянул скоса на Алешку, буркнул злобно:
— А ты, милок, знай, где помолчать. Алешка прикусил язык.