Сказывают старики, издавна шла борьба меж двумя фамилиями. Земель кругом Ардашей в неделю не объездить, но из-за земель будто и начались нелады Морозовых с братьями Хоромных. Тем и этим хотелось захватить «удобий» побольше, к селу поближе. Скота развели те и эти сотни голов, — надобен уход за скотом, — и вперебой друг другу заманивали они к себе бродяг, подбивали их к работе. Проработав лет пять у кого из хозяев, бродяги начинали строить самостоятельное хозяйство.
А тут после царя, «освободителя крестьян от земли», стали прибывать переселенцы. Братья Хоромных были строгие старожилы, грехом считали разговор иметь с новоселом, а Морозовы не гнушались табачным дымом, стали нанимать в работники и новоселов.
Прибывали новоселы голенькие, на худых клячах. Порубили они на стройку, на дрова весь лес кругом Ардашей. Оголело село. Только в поскотине осталась роща.
До работы новоселы были падки. Не успели сами обзавестись жильем, как приступили к постройке церкви.
Чуть не до кольев дошло дело при освящении церкви. Новоселы хотели праздновать престол на Казанскую богоматерь, а старожилы знать не знали святых, кроме Иннокентия Иркутского.
«Жребия придется кинуть», — решили всем обществом.
Но спор разрешился без жребия. Николай Морозов и благочинный решили вдвоем: назначили престол в Ардашах на Николу. Как ни корпели новоселы с топорами над срубом церкви, слава досталась Николаю Морозову.
Про Николая Морозова и теперь как помянет какой старик, непременно перекрестится:
— Дай бог царство небесное живодеру!
Страшное сказывают про него: мало того, что задарма держал работников, так еще грабежами занимался не хуже своих прадедов.
— Что Хоромных, что Морозовы из рода головорезов, — говорят и ныне старики.
Наследный сын Николая, Иван, весь в родителя пошел: при разделе хозяйства половину себе сграбастал. А было братьев Морозовых семь человек. И потомственная слава Морозовых через все колена перешла младшему Николаевичу, Ивану, Славу эту Иван Николаевич берег, гордился ею. Умел ладить с батраками и знал оборот деньгам. Первую лавку — магазин с красным товаром — в Ардашах открыл Иван Николаевич Морозов. По пудику, по мешку таскали ардашевцы хлеб в морозовский амбар. Рассчитывался хозяин товаром из магазина.
Промышлял Иван Николаевич и скотом: летом гурты гонял в город, по зимам спроваживал обозы с мясом.
Как ни налегал Иван Морозов на торговлю, а за крестьянское хозяйство крепко держался. Понятно, самому недосуг бывало ездить на поля — поручал он дела по хлебопашеству надежным работникам.
Много ардашевцев перебывало в работниках у Морозова. Побывал и Трофим.
В дом Морозовых Трофим поступил еще при Николае Морозове. Женился в хозяйском доме и лет семь выжил с молодой супругой. Сам батрачил, и супруга батрачила. За все годы батрачества обрел Трофим хибарку и лошадь. Жена еще привела из хозяйского двора годовалую телку. Обрастать бы Трофиму жильем, богатеть скотиной…
Не ленив был, работал как вол, но не заполнить было непонятной прорвы. Хозяйство на горбу унесешь, а повинности отбывай наравне со всеми. Подушные плати, страховку плати, поскотину городи, пастуху плати, десятским бегай. А тут еще чуть не каждый год Дарья рожала нового нахлебника.
Чуть свободнее вздохнул Трофим, как подрос большак. Сбыл его в работники к тому же Морозову. С харчей долой и хозяйству подмога: все посеет Морозов десятину-другую и на Трофимов пай. Выжил вот года два большак у Морозова и на очереди теперь в белую армию.
Мирился Трофим со всем и жизнь понимал по-своему.
— Стало быть, судьба, — говорил он. — Под тусклой звездой, стало быть, родился.
Глава V
Трофим и Алешка въехали в село. Минька от них не отставал.
— Широкая улица-то, — оглядывал Алешка дома.
Улица совсем походила на Акимовскую улицу в городе. По обе стороны ровно шли избы и пятистенки, сплошь крытые тесом. От избы в глубь двора уходили надворные постройки: амбар, навес, конюшня и сарай.
Любят новоселы, чтобы дом снаружи «аккурат имел». Наличники непременно вырезные, над карнизом прорезь для голубей. Ворота все с крапинами из светлой жести.
Трофимова кляча прибавила шаг, почти что побежала.
— Вон ведь как обрадовалась дому-то, — сказал Трофим.
У своих жердяных ворот он спрыгнул с телеги.
— Ну, Олешка, и ты слезай давай.