— Пайки теперь носить мне, а не ему будешь, — властно и хрипло говорит остроносый.
— Ты кто такой?
— Из распределителя, у нас в приемничке такой порядочек.
— А это видел? — показал Фаткул рукою на ширинку и тут же получил оплеуху. Драться он не умел, но на остроносого прыгнул что было силы. Тот упал, Фаткул руками накрепко схватил его шею. Остроносый брыкался, махал руками, извивался, но вырваться так и не мог. Прижатый к земле, он словно был стиснут капканом.
— Вовчик, возьми вон тот острый булыжник! — прохрипел Фаткул.
Малыш нагнулся и взял обеими руками мерзлый осколок красного кирпича.
— Подойди ближе, Вовчик, к самой башке подонка, и подними над его рожей булыжник. Когда скажу, то урони прямо ему в глаз.
Вовчик подошел и поднял вверх кирпич. Остроносый неожиданно замер, перестал сопротивляться, дико заворочал глазами и вдруг заорал:
— Каюк! Убивают!
— Прибьем, если хоть раз сунешься!
— Отпусти, татарин, я посмеялся, а ты в натуре, — жалобно и боязливо проговорил остроносый, не спуская взгляда с рук Вовчика.
— Поклянись, гадюка!
— Гад буду, татарин! Я корешить с вами буду…
Фаткул отпустил и не успел подняться, как остроносый уже сиганул прочь, словно крыса. Вовчик бросил кирпич и стал дуть на руки, отогревать замерзшие кончики пальцев.
Больше остроносого Фаткул не видел, то ли он не вылазил из своего отряда, то ли не прижился в детдоме и удрал. Никто больше не покушался на хлебушек Вовчика.
Вовчик мог есть хлебушек без меры, сколько ни подавай. Он даже известку и штукатурку лопал горстями, еле отучили.
В школе на большой перемене ученикам два раза в неделю давали бесплатно по маленькому кусочку хлебушка. В пятом «в», куда ходил Фаткул, домашних училось больше, чем детдомовских. Многие из дома приносили свои нехитрые, но вкусные лакомства, от школьного хлебушка отказывались и отдавали детдомовским. Сами установили очередь, кому когда полагается. Один раз в неделю весь школьный хлебушек домашних забирал себе детдомовец. На большой перемене складывали ему в парту и уходили из класса, чтобы он спокойно съел и никто бы в рот не заглядывал. Фаткул этот хлебушек не съедал, а после уроков складывал все куски за пазуху и приносил Вовчику. От травяной добавки, мельничной пыли и отрубей хлебушек крошился, был горклый и глотался с трудом. Вовчик же съедал его с удовольствием и довольно быстро.
Шел густой буран, вьюжило и посвистывал ветер. Многие мальчишки не добегали из-за этого до уборной, пристраивались где поближе или прямо за углом, у голой стены или у забора. Фаткул доставал из-за пазухи школьные пайки и передавал Вовчику. Тот брал с охотою.
— Наелся, Вовчик?
— Да, — говорит он.
— Еще хочешь?
— Хочу, — отвечает он.
— Тогда ешь, ешь…
Вовчик сопел и отпыхивался. Лениво дожевал, съел последние крошки и потрогал живот.
— Наелся, лопну… — говорит он.
— Хочешь еще?
— Да, — не отказывается Вовчик.
— Ешь вдоволь.
Он заглядывал за пазуху Фаткула, убеждался, что немного уже осталось хлебушка, и снова ел. Видно, он так и не узнает никогда, что значит быть сытым, и пока дают, надо есть.
— Вовчик, доедай до конца.
— Давай, — говорит он.
Весь хлебушек доел, до последней крошки. Пузо его походило на футбольный мяч. Фаткул опасался, лишь бы заворот кишок не случился. Такое тут было как-то с Чибисом из шестого отряда. Тогда все перепугались и переполошились. Шустрый Чибис давно уже жил в детдоме. Он мог безбоязненно на время исчезать и отлучаться, покрываемый корешами. Своими уловками и хитростью достает всякую жратву, приносит хлебушка, сахарку, колбаски, но места свои заветные не разглашает. Кое с кем из корешей поделится, но чаще сам тайком съедает. Однажды он объелся черного хлебушка и попал в изолятор. Катался на кровати и на полу от страшной боли. Орал во все горло, что умирает, что резь в животе умопомрачительная, будто вот-вот разорвется брюхо, как пушечное ядро. Вызывали врачей, готовили на операцию в больницу, отпаивали микстурой, ставили грелки и уколы. Наконец выходили без хирургов, а потом и вовсе вылечили. Но Чибису неймется, опять таскает богатую добычу, которой обожраться снова в два счета можно. Бес с ним, с Чибисом, лишь бы у Вовчика потом не было маеты с животом.
— Тебя, Вовчик, не обижают, не лупят?
— Нет, — отвечает он.
— Может, кто дразнит?
— А как? — спрашивает он.
— Да мало ли кому что взбредет.
— Никто, — говорит он.
— Ты, поди, озяб? Пойдем?
Но Вовчик, пока не прожует, не уйдет.