— У нас в Латвии… Ты угадал. По акценту, да?
— И по прыжку тоже.
Оценив мой злой юмор, она рассмеялась, как-то очень мелодично, будто, колокольчик потревожили. И от этого смеха у меня слегка зашлась душа, какое-то незнакомое чувство то ли страха, то ли восторга сковало меня, и я оторопело уставился на нее. Наверное, взгляд у меня был очень странный, потому что она вдруг испуганно замолчала, прикрыв рот ладонью.
— Ну ты даешь… — пробормотал я.
— Ну ты даешь… — повторила она, словно запоминая понравившуюся фразу.
— Чудная! Из театра, что ли? Ой! — вскрикнул я от боли в пояснице.
— Очень больно? — спросила она.
В ее голосе мне послышалось не только сочувствие и раскаяние, но и поддразнивание. Я подозрительно покосился на нее: похоже, она даже довольна происшедшим.
— Вы не мастер спорта?
— Я новочиха, — покачала она головой.
— Ты хочешь сказать, новичок? — поправил я ее.
— Новичок есть мужчина, а я новочиха, — возразили она.
— Ладно, пусть будет так, — усмехнулся я.
— Ты еще больше не сердитый?
— Как это, еще больше?
— Ви есть профессор! — строго глядя мне в глаза, обвинила она.
— Похож?
— Ми беседываем одну минуту — вы уже сделали два…
— Не беседываем, а беседуем…
— О-о! — она схватилась за голову: — Еще один! За одну минуту — три замечания! Это есть профессорский привычка.
— Не поправлю, в другой раз на том же слове споткнешься. — Я пожал плечами. — Впрочем, мне-то что? Не нравится — не буду! Извини, пожалуйста!
— Буду смотреть на последовающий… — она выжидающе сделала паузу, ожидая поправки.
И я на самом деле попался на ее удочку.
— Не поел… — начал я, но вовремя спохватился: — А-а! Говори, как хочешь.
Она не сводила с меня глаз, наслаждаясь моим смущением. Потом продолжила:
— …на последующий поведений… молодой человек по имени… Э-э, я не знаю имя моей жертва.
— Ну, до жертвы, положим, еще далеко, — оскорбился я. — Я не из слабосильных. — Отвернувшись, я стал натягивать джинсы.
— Это я сразу замечала, — насмешливо произнесла она.
Еще и кокетничает. Наверное, думает, я так и растаю, и буду даже страшно рад, что она меня чуть не утопила. Но петушился я напрасно. Глаза мои сами собой поворачивались на загадочное синее пятно. И впрямь она загадочная. Минуту кажется, что она очень хочет познакомиться, но в следующую минуту ей будто не терпится, когда же я исчезну. Голова моя пошла кругом, и я, буркнув: «Прощай», бросился со всех ног по тропинке, круто спускавшейся вниз, к дороге, и мне стоило больших усилий семенить заплетающимися от напряжения ногами. Не оглядываясь, я направился к бульдозеру, и уже, садясь в кабину, услышал:
— Купайтесь утром, вечером буду я!
Каково же было мое удивление, когда утром, взбираясь на скалу, я увидел на камне пестрый халат. Сердце мое сладостно екнуло, зачастило… Я вскинул голову. Она сидела на краю скалы, свесив ноги и наслаждаясь моим изумлением. Она не успела скрыть довольной улыбки, которая обожгла меня смутной надеждой. Но когда я уже был готов простить ей эту игру, она вдруг нахмурилась и заявила мне:
— Зачем ви утром пришли? Это мое время.
— Неправда! — возмутился я. — Твое время вечером.
Она вскочила и, показав рукой в сторону тоннеля, сказала пренебрежительно:
— Теперь я знаю, ви оттуда! Оттуда!
Удивившись ее сердитому тону, я гордо произнес:
— Да, это мы пробиваем тоннель. Четырехкилометровый!
— За это вас надо… надо… убить.
— Убить? Вот это да. Знаешь ли…
— Знаю! — прервала она меня. — Посмотреть туда! Это же фантастично! Красота какая! Этот ландшафт видел первобытный человек. Даже раньше! И он не испортил красота! — У нее задрожал голос. — А наши дети не увидят. Мы украли у них эта красота! Мы оставили вот это! — Она махнула рукой в сторону стройки: — Осколки! Грязь! Скверно! Очень скверно! Ви украл у своего ребенка красота!
— Да откуда у меня ребенок? — окончательно смешался я.
— Будет ребенок, будет! — заверила она. — Но он будет Несчастный, потому что его отец разрушал всю красоту!
— Ну, это ты брось! — рассердился я. — Я ему подарю дорогу! Самую короткую на ту сторону гор. Действующую и летом, и зимой. Я ему подарю электростанцию. Четырехкаскадную!
— Четырех-каскад-ную! — передразнила она меня.
— Мы жилы из себя тянем, чтоб поскорее пробиться сквозь эти громады, а ты нас преступниками считаешь. Ты же не знаешь: зимой отсюда невозможно перебраться на ту сторону. Снег, обвалы, бездорожье. Я в эту зиму застрял вон там, в этой красоте, так, что спуститься не мог!