Фамилий было около сорока. Прикинув же, что надо купить, я присвистнул: где взять деньги? Но старец даже не поинтересовался, есть ли у меня такая сумма… И я взбесился: сорвавшись с места, влетел во двор, поднялся по ступенькам, громко постучал кулаком в дверь, и когда на пороге показался паренек, сунул ему лист бумаги, бросив:
— Отдай гостю! — и побежал к калитке.
Я знал: теперь мне житья не будет в ауле. Савкудз прожужжит всем уши, какой я подлый, как бросил его в городе «посреди улицы», объявит, что я позор для Хохкау и еще покажу себя во всем блеске. И при этом будет жалеть мою маму.
… Я жал на газ. Машина, постанывая, повизгивая шинами, мчалась по горной дороге, чудом огибая скалы, оставляя след у самого края пропасти. Быстрее! Быстрее! Я должен скорее увидеть Эльзу! Я повезу ее в Цей, а затем в Нар. Я как-нибудь поведу ее маршрутом, которым водил нас, детишек аула, Валентин Петрович. Я никому не рассказывал, как он умер. Но Эльзе расскажу, все расскажу, — и как отозвал меня в сторону, и какие слова произнес. Не скрою и то, что часто вспоминаю его, что во сне советуюсь с ним, особенно когда мне трудно, и я не знаю, как поступить.
Эльза встретила меня дрожащей улыбкой. Ей очень хотелось выглядеть беспечной и равнодушной, но тягостные часы ожидания у пруда все-таки сказались, наложив густые тени под погрустневшими глазами. Она не упрекнула меня, не стала жаловаться, как ей было мучительно больно, как сжималось сердце при мысли, что я пренебрег ею, покинул ее. Она даже не заметила, что я приехал не на самосвале, а в «Жигулях»…
Щадя самолюбие Эльзы, я старался не смотреть в ее сторону, сделав вид, что внимание мое поглощено крутыми поворотами горной дороги, на которых малейшая оплошность приведет к внезапному прыжку ретивой машины в пропасть.
Потом я рассказывал ей о проделке Савкудза. С каждой новой подробностью озадаченность все сильнее угадывалась на лице Эльзы. Наконец, она не выдержала:
— Ты отвез его во Владикавказ?
— Ну!
— И ждал больше часа, когда он соизволит выйти от друга?
— А что было делать? — пожал я плечами.
— А почему ты не забрал меня, когда отправлялся во Владикавказ?
Теперь удивился я. Неужели она не понимает? Мне и в голову не пришло пойти на такой чудовищный поступок.
— В машину, где старец, усадить тебя?!
— А что тут плохого? — в ее голосе было неподдельное удивление.
— А что бы я сказал ему? Как объяснил, кто ты? Почему везу тебя во Владикавказ? Что бы он подумал?
— А какое ему дело до тебя и до меня?
Я через зеркальце посмотрел на нее. Она не шутила, она в самом деле хотела понять, в чем тут загвоздка…
— Ну, знаешь, — ошарашено пожал я плечами. — Представлять старцу свою девушку? Это не по-осетински.
— И потому ты гнал автомобиль целых сто километров, чтоб возвратиться за мной и вновь сделать еще сотню километров?! — и она решительно заявила: — Я не понимаю! — Когда мы проехали три-четыре километра, она глухо, с сожалением произнесла: — Какие мы разные…
— Ну, а как бы поступил твой земляк? — поинтересовался я.
— У меня есть двоюродный брат, Готтфрид. Я знаю, он выставил бы любого, самовольно севшего в его машину. А если бы решил довести старика до города, то не как хозяина, а как попутчика. Но главной в автомобиле была бы его девушка. Да, он заехал бы за мной, и ему было бы… — она поискала посильнее слово: — начихать — так, кажется, у вас говорят?г на то, что подумает старец. — И еще раз повторила: — Разные мы, разные…
Возвращались мы из Владикавказа в седьмом часу. День еще был во власти летнего удушливого зноя. Асфальт на трассе местами поплыл блестящими лужицами, вязко цеплявшимися за колеса. Слева цепь гор, притихших, блаженно подставивших бока прозрачным лучам, — ни дать ни взять громоздкие, бесформенные тюлени нежатся на солнце — становилась рельефнее, громаднее, выше, и, наконец, подперла свод присмиревшего, отливавшего золотом неба. Впереди смутно угадывалось полное таинственности ущелье, ласково маня к себе, суля тишину и навевая неясные мечты.
Я не помню, когда мне было так хорошо… Я готов был обнять горы, небо, трассу, деревья, выстроившиеся на обочине. Казалось, сама природа потворствовала клокотавшему во мне пьянящему чувству.
Воображение понесло меня, точно необузданный мустанг, и я не только увидел Эльзу в своих объятиях, — я ощутил ее гибкое, трепещущее тело, податливые губы… Это было жутко и одновременно мучительно сладко. В сознание ворвались видения, так безжалостно мучившие меня во сне из ночи в ночь… И когда казалось, что еще миг — и я окажусь во власти безумных желаний, — добрым избавителем пришел стыд… Смутившись, я тайком покосился на Эльзу: не догадалась ли она о моих бесстыдных мыслях?