— Вот это да! — выслушав, почти как детскую сказку, рассказ Антонио, воскликнул Алан и решил уточнить еще одну маленькую, вызвавшую у него жгучий интерес деталь: — А тебя… это… он тоже угощал?
— Нет, нет, у нас с ним были отнюдь не дружеские отношения, — не понял намека Антонио.
— А как тебя называли во Франции? — задал очередной вопрос Алан.
— Анатоль… — спокойно ответил Антонио-Анатоль-Азарбек…
— А если переберешься в Испанию? Или там в Данию или в Грецию?
Антонио покосился на него, но ничего не ответил.
— Я уже более сорока стран объездил, — вдруг заявил Алан. — И везде меня звали одинаково.
— Алан!!! — дополнил я и расхохотался.
Антонио снисходительно покачал головой:
— Всегда вы ищете в нас что-нибудь негативное, пусть самую малость. Почему, а? Что плохого в том, что в разных странах приходится менять имя? Люди поскорее тебя признают своим и идут к тебе не как к иностранцу, а как к знакомому. В конце концов, все живое приспосабливается к обстоятельствам…
— Приспособиться? — переспросил Алан. — У нас это иначе называется… Горцы ценят, чтобы человек, куда бы он ни попал, оставался со своим именем, не терял своего лица.
Антонио не стал возражать.
— Да, это у вас есть, — сказал он глухо. — Есть желание быть самим собой. Но не всегда оно в вашу пользу…
Двухэтажный коттедж скрывался за забором и вытянувшимися в ряд деревьями. Антонио направил автомобиль к железному забору. Мигнула раз-другой фара и, лишь на секунду сбросив скорость, машина рванула в автоматически раздвинувшиеся ворота, и нам предстал добротный, солидный замок, кладка под камень, чтоб веяло стариной; без света в окнах выглядел он если не мрачно, то сурово. Казалось, какое-то древнее животное с толстенной кожей прикорнуло на часок в гуще деревьев, да так и застыло навеки.
— Построил в стиле ретро, — остановив автомобиль у подъезда, объяснил хозяин. — Не правда ли, смахивает на горную башню?
Мы молчали, подавленные массивностью и средневековой таинственностью здания.
— Похож, похож, — сам себя уверил Антонио. — Я вручил архитектору фотографию с изображением осетинской сторожевой башни, и она навеяла на него мотивы этого здания.
— В доме спят, — произнес я неуверенно. — Стоит ли поднимать?
— А мне мать рассказывала, что в осетинской семье, чем позже прибывает гость, тем теплее его принимают, — усмехнулся Антонио и в его голосе вновь прозвучали уже знакомые подтрунивающие нотки. — Она даже теорию под это подвела: человек, мол, поздней ночью не явится к людям, к которым относится настороженно.
— Так оно и есть, — подтвердил я. — Потому и ценят позднего гостя, что он этим своим приходом создает особые взаимоотношения. Он как бы говорит: и вы можете ко мне приходить в любое время…
— Вот-вот, — засмеялся хозяин дома, — в таком духе и рассуждает моя мать. Сейчас убедитесь, как искренне она обрадуется вам.