Если внешне здание удручало тяжеловесностью, то, оказавшись внутри, мы были поражены изящной, ультрасовременной легкостью, которой были пронизаны холл, коридоры, покои…
Зал был огромный, с полом на двух уровнях. Та часть, что была выше, служила кабинетом: книжные полки вдоль стен, ковер с густым длинным ворсом, письменный стол со стопками папок и настольной лампой. Телефон из слоновой кости на высокой подставке в стиле «ретро». Но набор был кнопочный. Слева, как положено, торшер. Рядом с ним на подставке, магнитофон, — протяни руку и включай.
На другой половине помещения, той, что пониже, столы: круглый с двенадцатью стульями с высокими спинками и журнальный с четырьмя уютными креслами, сплошь заваленный еженедельниками с глянцевыми обложками. Перед диваном на ковре тоже валялись журналы и книги. Мягкий, приятный свет стелился по потолку, — ламп не было видно, — и ровно освещал четыре картины на стенах. В углу стоял рыцарь с секирой, со стены смотрел на гостей огромный — наверное, с полметра — человеческий глаз с наклеенными ресницами. Послышалась нежная мелодия.
— «Стикс», — коротко бросил Алан, знавший все популярные ансамбли мира.
Откуда звучала музыка, тоже невозможно было определить. Бесшумно отворилась дверь, нет, не отворилась, а отодвинулась, и в комнату шагнул Антонио.
— Идет, — сообщил он. — Не представляете, как разволновалась. Вообще-то мать у меня очень суровая. Порой чересчур. Умеет нагонять страх на людей, особенно на просителей и представительниц благотворительных обществ. Но сейчас… Одевается, а руки дрожат. Вот и она.
Мы оцепенели. Мы ожидали увидеть чопорную старушку, одетую по последней европейской моде, с ухоженными руками, пальцы которых унизаны кольцами с крупными дорогими камнями, с ветвистым колье на груди, с бриллиантами в ушах… По крайней мере, этому кабинету с современной обстановкой могла соответствовать только такая дама.
А на пороге стояла, глядя на нас широко открытыми черными глазами, старушка-осетинка с непременным шерстяным платком на голове, в темном платье почти до самых пят, из-под которого выглядывали — я не верил своим глазам, — матерчатые ноговицы… Уж сколько лет таких не носят женщины Хохкау! Надо же, проделать несколько тысяч километров, чтоб увидеть — на чужбине, в Италии! — дзабырта, эту сугубо осетинскую обувь…
— Агаш нам цаут! — приветствовала она нас словами, традиционно обращенными именно к гостям, проделавшим немалый путь.
Алан первым пришел в себя, подбоченился, сделал шаг вперед, прижал ладонь к груди, почтительно наклонив голову, как полагается истинному осетину, и сказал:
— Извините за позднее вторжение в ваш дом. Мы ни за что не осмелились бы побеспокоить вас, если бы не заверения вашего сына, что вы не рассердитесь…
— Сердиться? — всплеснула руками она и просто, по-горски шлепнула себя ладонями по бедрам, что обозначало высшую степень изумления. — Да за столько лет я впервые слышу настоящую осетинскую речь! И глаза мои наконец-то видят джигитов! — Она подошла к Алану, пригнула его голову, по-матерински прижалась губами ко лбу, потом обняла меня. — Какие вы красивые, молодые, крепкие… — шептала она с восторгом. — Неужели всего месяц назад вы покинули Осетию?! И оттуда прямо сюда?
— Через Москву, — уточнил я.
— Да, да, — подхватила она. — Конечно же, эти поездки для вас организует Москва. Кто здесь знает о моей маленькой Осетии? Объясняешь им, — никак не поймут… В лучшем случае о грузинах кое-что слышали. — Она вновь всплеснула руками: — Не могу поверить. В нашем доме — мои земляки!
Усадив нас в кресла, она встала в сторонку, к стене и оттуда задумчиво смотрела на нас.
— Садитесь и вы, — поднялся я. — Неудобно же, мы сидим, а вы стоите…
Она засмеялась тихо, несмело, погрозила мне пальцем:
— Желаешь проверить, помню ли я законы адата? — она тряхнула головой: — Помню! Женщине сидеть при мужчинах позор…
— Ну что вы! — вскочил и Алан. — Это когда было! Сейчас у нас тоже равноправие, женщина спокойно может сидеть рядом с мужчинами, и даже дела обсуждать.
Но она заставила нас сесть, а сама бросилась на кухню, и через пять минут перед нами был настоящий осетинский трехногий фынг, на котором вскоре появились сыр, колбаса, заливное мясо, хлеб и графин… с виски.
— Откуда мне было знать, что вы появитесь? — оправдывалась она. — Не то были бы и пироги. И пиво осетинское, ей богу, специально бы сварила. Не забыла еще и как араку гнать…
— Ну что вы! — засмеялся Алан. — У нас сейчас с аракой ух какая борьба! Искореняем пьянство.
— Слышала, слышала, — закивала она головой. — Если начальство увидит у кого-нибудь на столе выпивку, со службы выгонит. Я сначала порадовалась, как узнала, все же это в духе осетин, — мы никогда не любили пьяниц. И самое жестокое проклятье в адрес девушки было: да выйдешь ты за пьяницу!