Молился, чтобы навигационные спутники рухнули в океан, или случайный айсберг пробил стальную обшивку приближающихся суден.
Не знаю, был ли я рад тому, что не помнил крушения.
Но мне показалось, что коровы и панды выжили, оставили лайнер и отправились туда, где о них, наверное, уже начали беспокоиться.
Обломки «Виктории» волнами относило в океан. Племенные маски Сонге, итальянские камзольные шпаги, тибетская статуэтка Будды Шакьямуни восемнадцатого века, турнюры конца девятнадцатого столетия. Я просто наблюдал за тем, как всё это барахло растворяется на пути к закату, а когда солнце уходило за видимый горизонт, изучал содержимое аптечек, найденных на корабле.
Нитразепам, диазепам, триазолам.
Сонливость, атаксия, вялость. Кома, арефлексия. Судороги, апноэ.
С таким набором я мог выбрать любую форму самоубийства, разбавив имеющийся ассортимент трамадолом. Ведь так поступают люди, когда им больно?
Вторая попытка увидеть свет в конце тоннеля. Говорят, это всего лишь галлюцинации, переизбыток углекислого газа в крови. Но если смерть что-то меняет, почему бы и не поторопить ее, пусть даже спецэффекты будут ложными?
«Эй, приятель…»
Я слышу.
«Доктор Ньюджент сказал, что поражен второй сегмент…»
Я знаю.
«Не просто минет…»
Я помню.
— Если прийти на Портобелло-роуд к открытию, можно увидеть, как Ноттинг-Хилл превращается в Муми-дол, где маленькие тролли-торгаши спешно забивают прилавки прошлым.
Чарли нравилось приходить к открытию прошлого. По-другому он жить не умел.
Есть что-то непреодолимое в таком существовании. Всё то, что создавало тебя, со временем превращается в антиквариат — бесполезный предмет с такой же ненужной историей. И тогда начинает казаться, будто ничего и не было. Словно огромные временные ворота за спиной захлопнулись, и тебя смыло трендом. В этой моде нет эха, каждый ее элемент звучит в себя, ничего не оставляя после.
— День. Неделя. Месяц.
Он ждал, когда девушка с выбритыми висками вновь появится на Портобелло.
Возможно, Чарли хватило бы смелости подойти к ней и пригласить в театр, или на ежегодный карнавал, чтобы узнать девушку поближе. Если бы ему повезло, они оказались бы в квартире Чарльза, смотрели бы фотографии и разговаривали о социальных романах Эжена Сю. Она сжимала бы его плечо и вспоминала счастливое детство в отцовском доме, где провела лучшие годы жизни. Чарли проснулся бы с воркованием голубей и нашел записку типа: «Спасибо за чудесную ночь, повторим?»
Нет, скорее всего, она написала бы это красной помадой на зеркале в ванной.
— Она разбудила бы мена поцелуем.
Или предложила уехать подальше от «этих мест» и тайно обручиться.
— Я злоупотреблял ибупрофеном, боль в груди постепенно набирала обороты.
Анемия, лейкопения, учащенное мочеиспускание.
— Я зашел за угол, чтобы поссать. И знаешь, что я увидел, приятель?
Девушка его мечты делала минет какому-то нищеброду.
— То был не просто минет. Он трахал ее в голову.
Изо рта девушки текли вязкие слюни вперемешку с утренней порцией портвейна и желудочного сока.
— Она сидела на корточках, держась за габардиновые штанины своего друга.
Чарли не мог пошевелиться.
— Она вытерла рот, указала на меня и с трудом промямлила: «Эй, если твой приятель будет смотреть, с тебя еще десятка».
Я знаю, что нет никакого острова.
Ничего нет.
Только память, остывшая в диазепаме.
Виктория — одна из тех шлюх, которая не стесняется. Если бы я был чуть смелее, возможно, я бы подошел тогда к тому парню в сраных габардиновых штанах, схватил его за мошонку и грозно сказал бы что-то вроде: «Эй, мудак, она пойдет со мной». Эдакий Чак-Арнольд Ван Сталлоне — спаситель униженных и обездоленных. И если бы мне повезло, Виктория пошла бы со мной и поняла, что я хочу ей помочь. Скорее всего, голуби перестали бы разбиваться о ее борт, оставляя красные фатальные кляксы раздробленных тел.
И если бы не рак легкого, о котором мне сообщил доктор Ньюджент, мы бы почти уже жили долго и счастливо.
Но столько «если» в одной мечте.