«Пришла на мой бой? Вот так номер… — вертелось в голове. — Не поленилась же разузнать, где и когда. А ведь сама хвасталась: газет не читает, телевизор не включает. Нашла, значит, окошко в своём плотном графике между стрижкой и выбором собачки».
С этими мыслями я вышел на второй раунд и поймал себя на том, что снова начинаю чересчур спокойно. Думал не о Мадсене, а о Светке. Зачем вчера её лапал? Дурак! И вообще, жить в одном доме с бывшей подругой — то ещё удовольствие, даже если дом этот для партийной элиты.
Нильса, видно, в перерыве тренеры накрутили: мол, куда ты в атаку лезешь — уже схлопотал нокдаун, работай вторым номером, не геройствуй. Поэтому раунд вышел вялый. Если я его и взял, то разве что по очкам.
Зрителям, понятно, скучно на такое смотреть. Некоторые хамовато воспитанные уже свистеть начали. А один особо талантливый остряк крикнул:
— Штыба, проснись! Зима приснится — замёрзнешь!
Глава 5
Глава 5
Это что, намёк, что я из Сибири?
Третий раунд начал как-то сумбурно. Провёл пару удачных атак, хорошо вмазал правой, потом ещё и ещё — и вдруг запутался в ногах. А ноги у меня, между прочим, хороши! Ну да, кривоваты, волосаты — не для подиума, но шустрые, и работали до этого как швейцарские часы. А тут надо же — едва не схлопотал плюху, чудом успев подставить под удар плечо. Левое, конечно… то самое, больное.
Боль обожгла, но и отрезвила. Мир вокруг сделался вдруг удивительно четким, я стал видеть всё, причем с невероятным углом обзора.
Вот рефери, согнувшись в поясе, внимательно следит: нет ли нарушений в обмене ударами, готовый в любой момент крикнуть «брэк», если вдруг мы сольёмся в клинче. Вон Петрович в углу — рот открыл и что-то мне орёт, но я всё равно не слышу, звуки будто сквозь вату. Вижу зрителей, яростно поддерживающих меня, девочку лет семи, с аппетитом уплетающую мороженое. Струйка подтаявшего лакомства тянется по вафельному стаканчику и капает на сиреневую блузку, расплываясь там жирным пятном. Рядом грузный дядя, папа, наверное, болея за меня, не видит этого свинства и, скорее всего, дома их обоих ждет втык от мамы за испачканную одежду.
Вижу каплю пота, стекающую из-под шлема Нильсена, замечаю и то, что ноги у того стоят неправильно: чуть перекрещены и вес сейчас в основном на дальней ноге. А значит…
Решение пришло молниеносно. Неработающая толком левая выдает обманкой джеб, от которого Нильсен отшатнулся. Наверняка тренеры накануне его готовили, — мол, остерегайся левой у этого русского. Тут ноги у соперника скрестились уж совсем неприлично, и он, пытаясь встать прямо, отступил на полшага в сторону, где его и встретил мой правый прямой точно в подбородок. И до этого стоявший неустойчиво датчанин, словил импульс моего удара и… вылетел сквозь канаты ринга! Причем, почти параллельно полу летел, я это своим фасеточным зрением видел!
Полупустой зал ошеломленно выдохнул, а потом, будто взорвался — рев, свист, хлопки, всё вперемешку. Уверен, даже на финале, где яблоку негде будет упасть, такого гвалта не услышишь.
Нокаут, разумеется. Врач рванул к судейскому столику, где Нильс, бедолага, барахтался, пытаясь встать на ноги из позы перевернутой на спину черепахи. Но это было непросто, учитывая силу удара. Да, мне свезло — я поймал соперника в момент потери равновесия, но сделал всё чётко.
«А может, рано мне с ринга уходить?» — задумался я, видя, как радуются моей победе зрители.
Четкость и ощущение всевиденья уходили не сразу, а постепенно, и я ещё успел прочитать по губам одного из двух только что вошедших в зал мужиков:
— Бл@, я же говорил — не опаздывай! Штыба уже Мадсена пришиб!
— Ты это… Хорошо, что не убил, а то неудобно получилось бы… датчанин и так тебя боялся, а теперь вообще, наверное, на ринг не выйдет, — то ли похвалил, то ли отругал меня Копцев.
В момент, когда рефери поднял мне руку — ту самую, которой я не бил, — вдруг откуда-то сверху, с трибун:
— То-лик! — раздался пронзительный и звонкий голос, имея в виду, наверное, меня.
— Шты-ба! — тут же подтвердил мою версию тот же голосище.
Ну, а затем хором, с тем самым строевым напором, как рота солдат орёт на построении, — донёсся вопль от… да от болел «Спартака»! Их, как оказалось, десятка два сидело на трибунах, судя по красно-белым шарфам! Хлыста вон вижу и Ханыгу.
— Чемпион! В «Спартаке быть должен он! — проскандировали они чётко, в такт невесть откуда взявшегося здесь пионерского горна.
И добавили ещё громче, хотя, казалось, громче уже некуда:
— Шты-ы-ы-ба, Толян! Положи медаль в карман!