— Раньше — никак. Борис Николаевич, я дела сдавал же. Теперь вот в ЦК работаю, в международном отделе.
— Да хвастался ты уже. А что за мохнатая лапа помогла? Не так-то просто туда…
— Кстати, мой нынешний шеф что-то не очень вас любит. Говорит, мол, раз ты, Штыба, в группе у Ельцина, то будешь критиковать! — моментально съезжаю я со скользкой темы.
— Фалин-то? А чего ему меня любить? — соглашается Ельцин. — Ну, а ты что сказал?
— Сказал, что обязательно буду… Ну и покритиковал, не отходя от кассы.
— Ай, молодец, — смеётся БН. — Да и правильно — болото это надо потревожить. Слышал, что в Берлине творится?
— И в Лейпциге. Кое-кто мышей не ловит, — доверительно сообщаю на ухо оппозиционеру. — Думает, что это Перестройка у них началась.
— Ну-ка… Отойдём… — Ельцин становится серьезным. — А ты что думаешь?
— Крах системы социализма, думаю, — честно признаюсь я. — И если реагировать с позиции «вот сейчас социализм станет лучше», то можно упустить момент, когда сметут номенклатуру, и мы будем выглядеть очень бледно, пытаясь усидеть на двух стульях.
— Сам так же думаю, но вслух, Толя, такие вещи не говори. У нас рано. А немцы… Ну, пусть сами разбираются. Нет, Толя, голова у тебя! И главное, суть ухватил — «крах системы»! То есть, думаешь, и в других странах….
— И в других: Польша, Венгрия… и у нас…
Отношение Ельцина к развалу соцлагеря, я знаю, такое же как и у Горбачева. И это забавно — ведь они непримиримые оппоненты. Горбачёв — за «обновлённый социализм» и «общий европейский дом». Ельцин — за демонтаж старого строя и переход к рыночной, национальной политике.
Проще говоря, в 1989-м они вроде бы стояли рядом, но смотрели в разные стороны: Горбачёв — на Берлинскую стену как на сигнал реформ, Ельцин — как на символ конца ГДР.
Как я к этому отношусь? Да просто: не забыть бы наши интересы — вот это главное. Чтобы не выводить войска в чистое поле, а потребовать гарантий безопасности. Кредиты? Это вторично… хотя, может, я и ошибаюсь — дилетант ведь по большому счёту. Но ни на одного, ни на второго повлиять я всё равно не смогу.
Пообедать, что ли? Пирожки хоть и вкусные, но для моего «растущего организма» их маловато. Ой, ну ладно… может, организм уже и не растущий, но молодой и здоровый.
Кстати… в физкультурный бы заглянуть, но уже не сегодня — нет ни времени, ни сил. Завтра с утра заеду, а уж потом на заседание. Вечером же можно бухнуть с новыми коллегами.
Хорошо бы сразу позвать всех на новую квартиру, если завтра мне ордер выдадут. Отметим заодно и знакомство, и новоселье. Или дождаться Григория Михайловича… которого тут, кстати, все, даже молодая Агне, по-дружески Гришей кличут?
— Рассаживаемся, товарищи, — загремел в микрофон Горбачев, а это он сегодня вел заседание.
Глава 21
Глава 21
Оглядываюсь, ищу, куда бы присесть. Чёрт, места-то свободные есть, но до всех надо либо протискиваться между коленями граждан, либо карабкаться выше-ниже по ступенькам, либо вообще мигрировать в другой сектор.
— Штыба, да сядь ты куда-нибудь! Хватит над депутатами нависать, ты же их пугаешь… Вон девушке вид загораживаешь, — вдруг с трибуны окликает меня Михаил Сергеевич.
В зале раздались смешки. Вот радость-то! В мои планы совсем не входило светиться перед публикой, но Горбачёв меня всё-таки заметил и признал.
«Девушка», которой, судя по виду, хорошо за пятьдесят, проскрипела простуженно-прокуренным голосом:
— Да проходи уж… Трибуну не вижу из-за тебя. Вон там, в уголочке, местечко свободное.
Точно! Вот глазастая. И тут мне в спину опять кричит генсек:
— Кстати, товарищи, поздравим Штыбу и всю нашу сборную по боксу с золотыми медалями на чемпионате мира в Москве!
Оборачиваюсь, чтобы принимать поздравления не пятой точкой, и слышу аплодисменты. Причём искренние, от души.
Наверное, надо что-то сказать в благодарность… Но, во-первых, а зале шумно, во-вторых — микрофона у меня нет, в-третьих — я и сам ещё не отошёл от неожиданности. Остаётся одно: слегка поклониться, пока публика отбивает ладоши.
— Штыба — чемпион, панима-а-ашь! — доносится из зала. Это уже, по всей видимости, товарищу Ельцину пришлась по вкусу моя пятиминутка славы.
— А ты боксёр? — с интересом спрашивает меня сосед по креслу, когда я, наконец, усаживаюсь. Дед — фронтовик, в форме майора, лет под семьдесят, весь в наградах.
— Так точно, — почему-то по-уставному отвечаю я.
— А я тоже боксёр был. Правда не такой знаменитый, как ты, — улыбается сосед, протягивая мне руку.