Что до самого Среднего сантехника, то он, завершив главу и отложив ручку, чисто побрился, обнял Младшего сантехника и научил его, как давно обещал, вычислять площадь квадрата, причем тот вспомнил, что в прошлой жизни его учил этому строгий мужчина в парике, которого экономка звала майстер Леонард, а потом обратился к Старшему сантехнику с такими словами:
– Унизительным и несоответствующим человеческому призванию кажется мне, Семен Иванович, стоя одной ногой в гробу, жаловаться на повышение квартплаты. Человеческая голова смотрит вверх, чтобы человек помнил, что его разум сродни звездам, – но за свою жизнь он так привык к тому, что голова у него находится именно там, что, пожалуй, было бы поучительней, если б она хоть на минуту оказалась у него в каком-нибудь другом месте. Ты, Семен Иванович, и ты, Саня, возможно, мне скажете: «Сам-то ты чем лучше?» Верно, я руководился мнениями, о которых даже не спрашивал, откуда они во мне взялись, но был мучим ими, будто они самые что ни на есть настоящие. Как женщина, которая, прилежно одевшись, причесавшись и накрасившись, выходит на люди и не находит себе места, сравнивая себя с другими, не привлекательнее ли они и не богаче ли на них платье, – таким был и я когда-то, а теперь благодарю небо за то, что оно вывело меня из этих помыслов, словно из душного леса. Странное дело, я взялся писать, думая, что хочу восстановить справедливость, меж тем как скорее всего во мне наперебой говорили гнев и самолюбие, – но теперь соблазняюсь думать, что собирался лишь проверить, что там у меня внутри, хотя отлично помню, что хотел-то я совсем не этого. Мои речи покажутся вам бессвязными, но потом, когда у вас будет время подумать о них, на этот изюм нарастут булочки. Я думал, что надо удержать свои страсти, чтоб не мешали душе, более того – я бился за свободу подводного царства, моя рука была тяжела чужой кровью, я сложил курган врагов, мстя за свою собаку, – а теперь я смотрю и вижу, что не только страстей, но и самой души мне не нужно, что моей собаке не будет лучше оттого, сколько врагов я перебил в ее честь, и что все, оставшееся у меня, можно сосчитать по пальцам, и другого уже не будет, да и пальцев скоро не останется. Хотя мне кажется, что я еще нахожусь здесь лишь потому, что мои сухожилия и мышцы сложились так-то и так-то – ибо причины исчезают от меня, и среди немногих соображений это кажется мне требующим менее всего усилий – но я все же хочу сказать вам, что испытываю к вам обоим огромную нежность и что если я еще могу чем-то заслужить вашу приязнь, то готов это сделать в отведенный мне срок.
В то время, пока Сантехник говорил эти и подобные речи, он мало-помалу исчезал из этого текста, и Саня, тихо плача, глядел, как подергиваются туманом и растворяются бесследно сначала его ступни, потом колени, а за ними бедра, живот и руки. Договаривая о своей нежности, Сантехник остался уже одною головою, которая, вися в воздухе, доверительно посмотрела на Семена Ивановича и сказала: «Мы должны Петровым семьсот грамм скумбрии. Смотри же, не забудь отдать»; и когда Семен Иванович, хотя и не помнивший о подобном долге, со всхлипываньем обещал, что отдаст при первом случае, Сантехник удовлетворенно кивнул и пропал уже окончательно.
Глава тринадцатая,
Хорошо, когда действительность подходит под то, что хватает способностей о ней думать. В самом деле, есть автор-деспот, который родному сантехнику дверь не открыл и вообще довел его до нервного срыва, есть персонажи, мучающиеся кто как может под его шершавым игом, et voilà все поводы для сочувствия понятливых читателей. Меня, конечно, мучило, с одной стороны, жгучее желание объясниться, потому что напраслину терпеть кому же приятно, а с другой – ясное понимание, что никому ничего не объяснишь, а только лишний раз опозоришься, но в конце концов я не вытерпел, разумеется. Стоило ли? Вот я доделаю здесь свои дела и выйду прочь из этого мира, только на старых обоях останется видно, что я любил тут прислоняться, покамест еще как действующий автор имел минуты отдохновения; и пойдет чужой человек, равнодушно посмотрит на вещи, которые ничего ему не говорят, ибо он не мучился с ними, не рождался и не заболевал, и сочтет себя вправе выносить суждение, потому что, как известно, каждый должен иметь свое суждение, всего остального можно не иметь, но это – шалишь, уж это так положено, чтоб к своему месту принадлежало…