На сцену стремительно вылетела женщина лет пятидесяти, в очках и со стрижкой каре, одетая в белую майку, белую же теннисную юбочку, гольфы и кроссовки и с теннисной ракеткой в руках.
– Я там не останусь, – с выстраданной решимостью бросила она в зал. – Я не могу там оставаться.
– Чего это она? – забеспокоился Семен Иванович. – Обидел кто?
– Театр, известное дело, – сказал средний сантехник: – интриги и больные самолюбия. Ты не представляешь себе, Иваныч, какая это нездоровая среда. На сцене изволь блистать терпеньем и талантом, а за кулисами ежечасно унижают твою личность. И все через койку. Даже зайца на утреннике без этого не сыграешь.
– Странно, что муж моей матери так смотрит на меня, – подтвердила его пессимистические наблюдения женщина с ракеткой. – Я не знаю, что это значит. Нет, по правде говоря, знаю.
– Ты глянь, ее отчим домогается. Вот кобель.
– Подсудное, вообще говоря, дело. Только не докажешь ничего. Выкрутится – скажет, от избытка отеческих чувств.
– Как хорошо увидеть луну! – вдруг трепетно сказала Ираида Богушко, протягивая руку, свободную от теннисных принадлежностей, к выходу из зрительного зала, куда все посмотрели; запоздалый человек, протиравший очки при дверях, отчаянно заметался и застыл, мечтая исчезнуть. – Она похожа на маленькую монетку. Можно подумать, что это крошечный серебряный цветок! Ее красота – красота девственницы… Да, она девственница, – подытожила она, обследуя луну проникновенным взглядом.
– Слушай, Вась, чего она ночью пошла в мячик играть? Чтобы до утра шариться по кустам, куда он делся?
– Да, ты, Иваныч, крупно отстал от жизни. На кортах же везде подсветка. Можно играть, если небо в трубочку свернется. И потом, может, она в крытом зале играет. Театр – это же условность. Как бы стену сняли, минимум одну.
– А луну как она видит в крытом зале?
– Ну, а стену-то, о чем я тебе говорю, для чего сняли? Все видно. Прелести пейзажа и удовольствия игры, пожалуйста вам.
– Стену, вишь, сняли, – неодобрительно сказал старший сантехник. – Комаров только напустить. Баловство.
– Я влюблена в твое тело, – адресовалась Ираида Богушко к теннисной ракетке, кратко переговорив перед этим с каким-то Наработом, которого она загрузила поручениями по хозяйству. – Коля, убавь низы, – отнеслась она к человеку за кулисой, ответственному за музыкальное сопровождение. – Твое тело, – вернулась она к ракетке, – бело, как лилия долины, которой никогда не касалась коса жнеца. Ни розы в саду царицы Аравии, ни грудь луны, когда она покоится на груди моря, – ничто на свете не сравнится с белизной твоего тела. Твои уста краснее, чем лапки голубей. Позволь мне поцеловать твои уста.
– Вот что значит любить свой инструмент, – наставительно сказал Семен Иванович. – Как человек душой за него радеет. Потому что когда инструмент содержится в порядке, им работать приятно.
– Ты это к чему гнешь, старый? – неприязненно спросил средний сантехник, будучи хорошо знаком с его речевыми ухватками.
– К тому, что сколько раз я тебе говорил, вантуз вымой уксусом. Правду артистка говорит, как лапки голубей. В руки брать противно.
– Отвяжись, ради Бога. Посмотри лучше, женщина в пляс пошла.
Ираида Богушко, действительно, не переставая вслух с кем-то пикироваться, пустилась вдоль сцены, добросовестно демонстрируя фигуры матросского танца. При этом ракетка выступала то воображаемым канатом, который она перетягивала, задорно соревнуясь с другими матросами, не занятыми в настоящий момент на вахте, то веслом шлюпки, которым она табанила не за страх, а за совесть, а то грот-марса-реей, куда она неостановимо лезла.
– Ты пойми, Василий, ты приходишь к людям, и они тебя встречают не по уму – нет, по уму они тебя будут провожать. А встречают они, брат, тебя по тому, как ты инструмент предъявишь. А ведь люди сейчас разные. Очень разные люди. Вот представь, зашел ты в дом, жена – преподаватель сольфеджио, муж забежал между лекциями супу похлебать, сын черепашку кормит для опытов. Тебе не стыдно будет, что они тяготятся твоим наличием, наблюдая, в каком скаредном убранстве ты посетил их дом? Сможет ли мать сказать ребенку: наведи порядок на рабочем столе, файлы убери ненужные, если ты только что подал ему такие растлевающие примеры?
– Я поцеловала твои уста! – трубно вскричала Ираида Богушко, глядя сквозь очки страшными очами на ракетку. – Они были соленые от крови! Но, может быть, это вкус любви! Какое значение!
Она осторожно упала на сцену в смертных корчах. Все встали и зааплодировали. Ираида Богушко встряхнулась и экстатически поклонилась публике. Пугливая девочка в нитяных колготках выглянула на сцену подарить цветы; артистка махом подхватила ее под мышки вместе с затрепетавшим букетом.