– А что мы такого знаем? – спросил Славик. – Чему мы его учить-то будем?
– Вашей версии Бога.
Он так и сказал: «Вашей версии Бога».
Славик хохотнул, но свитер, походу, не шутил.
На столе перед ними – три яйца размером с мотошлем, снизу в каждом отверстие, достаточно крупное, чтобы просунуть внутрь голову. От яиц тянутся гибкие шлейфы с разъёмом на конце. Если присмотреться, видно, что шлемы склеены из кусков пластика: вёдер, тазов. И этот – в свитере с оленями, в стоптанных ботинках, в штанах, до колена забрызганных грязью.
28. Чёрная. Контакт
Он взял одно из этих яиц, протянул мне, при этом ещё головой так качнул, присаживайся, сказал, лезь.
Так менты раньше говорили, до Перехода. «Присаживайся». У меня до сих пор спина каменеет, когда слышу. «Документики» ещё. Подумала, а что я вообще знаю про него, про дружка моего, кроме того, что он закатывает глаза, когда кончает, и между век у него белеют склеры в мелких красных сосудиках?
Спрашиваю, что там будет-то?
Говорит, сперва синхронизация с альфа-ритмами, щелчок, неяркий свет. Подхват, настройка. Потом погружение. Запись включится автоматически, как только нырнёшь. Сигнал пойдёт на защищённое облако, использовать будем в исследовательских целях, абсолютно закрытая информация.
Закрытая информация, думаю, ты серьёзно? В это ещё кто-то верит? Мы проданы с потрохами, перепроданы и снова проданы, много лет назад, ещё до Morgenshtern’а, он всего лишь запустил очередной раунд торгов, это не интересно даже конспирологам из твиттера. Нет больше никакой закрытой информации, каждый бит дублируется, сохраняется в облаке, на бэкап-сервере Комитета Сестёр, во вселенском кеше. Спрятаться может только тот, кто ни для кого не представляет интереса. Не уверена, что так бывает. Интересующийся найдётся всегда.
Второе яйцо он даёт Славику, и тот сразу в него лезет, всей башкой, я смотрю и думаю, вот ты смелый парень.
Славик уже из яйца спрашивает его, а не ёбнет?
Дружок мой поправляет на Славике шлейф, аккуратно, как шарфик на ребёнке.
Я опускаю лицо внутрь шлема. Внутри темно, обрезки пластика пропускают немного света, совсем чуть-чуть, напротив глаз два непрозрачных круга размером с монеты. Слабый запах клея. На голову шлем садится плотно, он легче, чем я думала.
Дружок снаружи спрашивает, готовы?
Я понятия не имею, готова я или нет, но киваю.
Щелчок в глубине головы, перед глазами радужный свет, как в сломанном сканере.
Потом темнота.
Глаза постепенно привыкают. Показываются стены без потолка, выстроенная в огромном павильоне декорация. Крыша павильона теряется в высоте. Я узнаю обстановку, это нейростудия, где по моим скриптам снимают порно, если по-старому. Комната с белым кожаным диваном, таким же белым креслом, барной стойкой с белоснежным высоким табуретом перед ней, шахматный чёрно-белый пол, в тени невидимая дверь. Всё как в жизни, только почему нет потолка? Как они будут снимать без потолка? Слышу шаги. Жду, что сейчас из тени появится сердечник Morgenshtern’а, базовый, мужчина в синем комбинезоне сантехника, морской волк с татуировками на предплечьях, нейрокопия Сержа Генсбура в молодости. Кто бы там ни был, надеюсь, его хорошо отрендерили и он не пикселит по краям. Шаги приближаются, из тени на шахматный пол выходит…
Стоп.
Слышишь, ору ему. Стоп.
Изображение гаснет, остаётся темнота и два чёрных кругляша на уровне глаз.
Срываю с головы шлем. Я видела его секунду, может быть, даже меньше, но этого хватит. Восемь лет тюрьмы, если по-старому.
Кричу ему, ты что творишь? Швыряю шлем в его свитер с оленями. Шлейф вылетает из слота в ноутбуке. Кричу, ты это что, под запись? Это же ребёнок.
Спрашивает, ребёнок? Интересно.
И смотрит в сторону. Я поворачиваюсь, там Славик сидит на полу в углу, сжался, обхватил колени руками, его колотит, и он стонет, а из-под пластикового шлема течёт слюна, густая, уже футболку залила ему, потекла на штаны, на пол, в человеке вообще бывает столько слюны?
Что ты ему, ору я дружку, дал? Почему там ребёнок? Куда ты нас привёз?
Улыбается, нет, говорит, никакого ребёнка. Это присутствие. Ovum. Твоя версия Бога.
Киваю на Славика, а с ним что?
Дружок мой пожимает плечами, не знаю, говорит. Увидел, наверное, что-то.
И протягивает мне шлем снова, ты, говорит, надевай, поговори со своим.
Со своим?
С присутствием.
На дальней стене фойе висит активный постер с Сестрой А. В реальности, конечно, никакой Сестры А. не было, так, картинка из комикса, женщина с прозрачными глазами и антителами ко всем штаммам. По легенде, она пришла после шестой волны, перед самой войной, и, если бы не она, мы бы здесь вымерли все. Может, это было бы и не так плохо. Я никогда в неё не верила. После Перехода officières Комитета начали носить на рукаве нашивки с буквой «А.» в её честь. Татуировки делали. Ещё в каждый активный постер с Сестрой А. встраивали камеры и датчики движения. Так что, если для протокола, дежурная officière где-то там, на другом конце канала, видела, как я сняла шлем.