Силуэт приблизился, встал перед вашей машиной и поднял руки. Это был я, мокрый насквозь, по колено в красной чарынской глине, она налипла комьями на ботинки, каждый весил тонну. Ты смогла впервые меня рассмотреть. Так мы встретились. Это было наше первое путешествие.
С тех пор мы виделись почти каждую ночь. Мы стали тайными друзьями, тайными любовниками, мы делили один секретный нейропоток на две маски. Нас не видел никто, даже Morgenshtern – а он видит всех, я знаю, сам его сделал.
Я помню все наши встречи, каждую из них, потому что я уже не совсем тот, что был раньше. Сейчас я уже не вполне человек, я гибридное существо, созданное из моих и твоих нейронов, из связей внутри нейросети, из электромагнитных волн стимулятора, из погрешностей декодера. Помнить – главное моё свойство. Моя реальность сшита из подручного материала, из хлама, из топляка, вынесенного прибоем на берег Азовского моря, из обломков жизни. Воспоминания – вот моя реальность. У этой реальности может быть много проекций и невероятных граней.
Ты же слышала про стигматы на ладонях?
Всё, что я помню, всё, что мы помним, – это и есть реальность.
Помнишь полёт над пустыней на воздушном шаре? Пламя било в купол и гудело, это был единственный звук в холодном утреннем небе, ну, ещё воздух хрустел на зубах, как мёрзлая трава под ногами. Ты узнала тогда, что не боишься высоты.
Помнишь, в Марокко, в горах, мы ночевали в деревне, на плоской крыше затерянного среди красной земли git, с видом на парящий над землёй Тубкаль? Он был огромным, как заходящий на посадку межгалактический планетарный истребитель. Из динамиков на минарете звучал вечерний азан, ты сказала, что не слышала таких раньше: голос муллы был бесстрастным и отрешённым, он был под стать этой нищей деревне в предгорьях Тубкаля, где росло одно-единственное дерево, и к нему были привязаны две чёрные козы. А ночью – мы оба видели это – по единственной улице в сторону мечети прошла белая лошадь.
Ничего из этого не было в реальности. Ничего реальнее этих воспоминаний нет. Всё это останется с тобой, говорю я женщине напротив, ты проснёшься и увидишь меня, а я увижу, как падает волос с твоей щеки на грудь, я буду следить за ним взглядом. Время замедлится, увязнет. Не будет ничего реальнее этого момента. Это во‑вторых.
– Что будет, когда мы проснёмся? – она спрашивает меня.
– Когда мы проснёмся, всё будет по-другому. Не так, как всегда, по-новому. Для тебя, для меня. Для нас обоих. Впусти меня.
Я говорю ей эти слова и открываю глаза. Мы открываем глаза.
40. Базовый. Пустота
За углом ритмично выла невидимая противоугонка.
Куски стекла и экранов усыпали тротуар перед зданием. От гильз поначалу тепло пахло выстрелами, вскоре металл остыл и запах рассеялся.
Послышался короткий скрежет, в тени сбоку здания открылась дверь подсобки, оттуда вырос угол желтоватого света, за ним появился человек в дворницком комбезе на белую футболку, в чёрной бейсболке и тяжёлых ботинках. Человек был высоким, худым, широким в плечах. В сумерках его силуэт отпечатывался на сетчатке 1317 буквой «Т». Человек нёс швабру на длинной ручке и ведро. Шагая правой, он странно закидывал бедро – по дуге сбоку, не по прямой. Как будто зарос старый, не вправленный вовремя вывих.
Человек подошёл к стене-экрану, посмотрел наверх. Он стоял так с минуту, задрав голову, неподвижный, как древняя статуя. Бывший обитатель Тёмных территорий, бывший боец Братства, восемь лет назад ушедший в белый куб.
Потом покачал головой, поставил ведро на асфальт и принялся мести тротуар. Он собирал и скидывал через бордюр на проезжую часть осколки, пыль, мелкие камешки, окурки. Он вычищал швы между плитками и через равные промежутки околачивал со швабры застрявший в щетине мусор. Стук гулко разлетался в пустоте квартала, терялся между небоскрёбами.
– Воробей, – позвал 1317 из тени дорожной опоры.
Они обхватили друг другу предплечья, 1317 по-борцовски потянул Воробья к себе, шагнул в сторону и быстрым движением взял плечо и шею в захват. Ждал, что Воробей выскользнет, как раньше, и захватит его в ответ. Он не выскользнул, только упёрся 1317 в грудь локтем и замер.
Места в подсобке едва хватало на одного. Пять ступенек вниз, подземный куб метров девять, обшитые пластиком стены, за шторкой дыра в полу и лейка душа на никелированной штанге. В углу – плитка на две конфорки, раковина размером с кроссовок сорок третьего размера. Натовская раскладушка с тощим матрасом, откидной стол. Над столом – Morgenshtern на том самом мотоцикле. Было здесь и окно, узкое, под потолком – выходило вровень с асфальтом. Воробей достал из-под пластиковой панели пакет с тощими высушенными тельцами Psilocybe semilanceata.