Мне нравится в этих местах. Нравится, что вокруг не очень много людей, зато много ветра, много моря и песка. Много времени, стирающего всё. Нравится жестокость зимних волн и что каждую весну на месте разрушенного приюта люди строят новый. Мне нравится запах травы, запах дыма от костров. Нравится, что в шесть утра старик в тельняшке стучит два раза в дверь, и собака лает и будит меня, и с ними не договориться, даже если очень хочется спать. Нравится животный вкус козьего творога. Мне нравится мальчик с белыми волосами, он будет очень красивым, когда вырастет. Мне нравится точно знать, где моё место. Между смертельно опасными подводными течениями и тощими чёрно-белыми козами. Здесь я чувствую себя идеальным созданием в идеальном мире. Впервые у меня такое в жизни.
Я стою на краю земли, мою одежду треплет ветер, большая чёрно-рыжая собака катается по ракушечнику, чешет спину, её хвост снова полон песка. Песок – это горы, перемолотые временем. Вечером эти горы окажутся у меня в тарелке и будут скрипеть на зубах.
Поднимается солнце, и поднимается ветер. Нам пора возвращаться домой.
Мальчик зовёт меня по имени, я слышу его голос.
Щелчок.
Картинка на секунду делается радужной, как внутри сломанного сканера.
60. Базовый. Протез
Из окна кухни на шестнадцатом этаже панельки базовый 1317 смотрит на бугристую зелень Бутовского леса за кольцевой.
Над лесом поднимается остов бывшего разведцентра. Солнечные лучи проходят сквозь дырявые, как нарезанный сыр, стены, и далёкое полуразрушенное здание окружено сияющим облаком света.
За спиной 1317 булькает и щёлкает кнопкой электрический чайник.
На съёмочной площадке объявили перерыв. Четыре подменных тела лежат на кровати в гостиной. Техник в зелёной спецовке с надписью «Лифтстройсервис» поперёк спины меняет в телах вкладыши – достаёт из ртов и промежностей такие же зелёные цилиндры, швыряет в полупрозрачный пластиковый мешок для мусора, в углах мешка собирается вязкая жидкость.
На 1317 облегающее трико в тон вкладышам и спецовке техника, под балаклавой топорщатся клеммы ридера нейроволн. Зелёным затянута и стена позади кровати.
В гостиной жарко от осветительных приборов. Распахнуты выходящие на юг окна, створки прикованы пластиковыми стяжками к трубам батареи, но всё равно печёт, как в сауне, а кондей высаживает пробки и воняет. Техник говорит, там мышь сдохла, бывает такое, надо разбирать.
Студийные засели в бывшей детской, где плейбэк-мониторы и голубые обои с золотыми звёздами. Запах котлет и гречки из детской смешивается с запахом горячего металла и вонью из-под решётки кондея.
– Полтора часа у тебя есть. – В дверях кухни проходит парень в чёрной футболке и брезентовых карго-шортах, рыжие рабочие перчатки торчат из бокового кармана. – Зелёный, слышишь? Потом продолжим, ещё три сцены.
1317 стягивает с головы балаклаву с клеммами, расправляет смятые волосы, влезает в старую «берёзку» и выходит из квартиры на шестнадцатом этаже.
В лифте темно, жёлтый плафон прожжён сигаретами. Кнопки обкрошены по краям, номера этажей написаны на алюминиевой панели чёрным маркером. Хорошо бы никто не подсел. В прошлый раз пристала одна, в очках и платке: показался подозрительным, незнакомый мужик, в камуфляже. Пялилась на него всю дорогу, с восьмого до первого, и потом стояла смотрела у подъезда, пока он курил. Хорошо, патруль не вызвала.
В павильонах посторонних не было никогда. Была столовая, кровать в заводском цеху, новый Morgenshtern каждую неделю, белые линии вдоль коридоров. Понятная простая жизнь.
Потом всё закончилось. Никто больше так не снимает – дорого. Работают в квартирах на окраинах, в ангарах на задворках вокзалов, в полуподвалах. «Нишевый продукт» – это студийные между собой говорят.
По утрам они забирают 1317 из дворницкой общаги на Айвазовского, вечером привозят обратно. Он там и живёт, в общаге, на втором этаже, шестой ряд, койка в среднем ярусе. Вечером под потолком горят лампы дневного света, после десяти они гаснут, и темноту ещё с полчаса разбавляет бледное свечение – дворники, кто не пялится в нейро, сидят в телефонах, отключаясь и засыпая по одному.
По ночам сетка койки верхнего яруса натягивается под весом дворницкого тела, полосатый матрас между серыми пружинами надувается ромбами, 1317 слышит чужое дыхание и кишечную перистальтику.
1317 не знает, что значат слова «нишевый продукт», наверное, думает, для нищебродов, типа дворников в общаге, на шлемы ведь у них денег нет. Дворники гоняют Morgenshtern’a, как гоняли два года назад, кончают в свои матрасы.