Комната светлела, темнота собиралась в углу справа, где дверь.
Когда из темноты появилась женщина, Славик её тоже сразу узнал, по силуэту: длинноногая, на голову выше его, бритая налысо. Он даже лица её ещё не разобрал, а уже знал – она. Вспомнил, как смотрел на её руки, как протягивал ей стакан с горячим соком, думал: она же меня убьёт, если захочет. За шею возьмёт – и конец, никто не найдёт здесь.
Высокая выходит на середину комнаты, останавливается в трёх шагах от него. Не улыбается, стоит там и смотрит, сверху вниз, как они умеют, без выражения, внимательно и цепко. На еду так смотрят.
– Как ты сюда попала? – спрашивает Славик. – Что ты здесь делаешь?
– Ты камеру не выключил, – отвечает.
Камер у него было две, подключал он их через контроллер, ребята перепаяли на Савёловском, а потом, когда эти пришли, с оружием, они обе его камеры расстреляли в упор. Хороший кадр получился, редкий. Запись оборвалась сразу после выстрела, он же видел в такси. Зачем ты врёшь? Зачем она врёт?
– Была ещё одна камера, – говорит высокая. – Несколько камер.
– Где? – спрашивает Славик.
(«Я же молчал», – думает Славик.)
– А где ты хочешь? Давай покажу. Здесь, например. Хочешь здесь?
Высокая приближается вплотную, как будто прорастает сквозь пространство, протягивает руку к его голове. Дотрагивается – и в следующую секунду перспектива смещается, в нос Славику бьёт запах пота, запах сгоревшего пороха, оружейной смазки, секса, горячего апельсинового сока.
На улице по ту сторону пыльных жалюзи кричат дети, дребезжит об асфальт пустая жестянка, вдалеке гудят вразнобой автомобили и трещат моторы тук-туков.
Он резервист, бывший полицейский из Момбасы, неделю назад, как только началась заварушка в столице, его вызвали в участок, выдали автомат и форму, отправили патрулировать квартал в окрестностях рынка. Дом этот был на примете давно, и белого, что там жил, они с парнями тоже пасли, три дня уже следили. Утром пришла, наконец, наводка: иди, местный фиксер, сделал доставку. Собрались, поехали. Немного опоздали: нашли только три тела и две камеры, но всегда можно немного повеселиться, он вообще ничего особенно от этой работы не ждал, только немного повеселиться.
Теперь он стоит возле кровати, застеленной серой простынёй. На кровати лежит девушка, у неё длинная шея и резкие скулы, как у масаев, она смотрит на него в упор, серьёзно и цепко. На еду так смотрят. Вокруг неё на простыне пятна крови, сгустки крови, в одном из сгустков белеет отколотая половина зуба. В углу у него за спиной стонет тело.
– Ты, заткнись, – кричит он телу, оборачиваясь вполголовы.
Снизу слышны голоса парней, кричит тощая сомалийка.
Он откидывает АК за спину, расстёгивает нейлоновый ремень, выковыривает из застёжки на камуфляжных штанах пластиковую пуговицу.
Вспышка.
В комнате снова только Славик и высокая. Ни автомата, ни вонючего х/б. Вообще как будто не было ничего.
– Или здесь? – спрашивает высокая. – Ты же хотел, я видела.
Снова дотрагивается до его головы.
Временной сдвиг, перспектива смещается.
Теперь он хастлер, тело, нигерийский нелегал. Фиксер Иди утром выхватил его возле Chez Dada: есть работка, приедешь в один дом, там всё как обычно, потом получишь деньги – и показал пачку шиллингов. Кивнул в сторону минивэна: вот с ними. В вэне сидели две: бритая наголо масаи и худая сомалийка с маленькой головой.
Он лежит на серой простыне, на кровати king-size. Масаи сжимает бёдрами его щёки и челюсти, у него во рту вкус её тела, её крови. Он задыхается, тонет, его затягивает в неё, он захлёбывается в её вагине. Лёгкие схлопываются, он выныривает, всасывает глоток воздуха, масаи берёт его за волосы, снова стискивает бёдрами щёки и челюсти, зажимает уши, перекрывает дыхание.
В его анус входит страпон, и приближающийся оргазм прорастает сквозь него, как нити грибницы, как корни мангровых лесов. Когда на пол летит выбитая армейским ботинком дверь, он не слышит грохота. Снова выныривает, кончает на вдохе, и тут же в голове у него взрывается ослепительный белый шар – мужчина в камуфляже без знаков отличия бьёт ему прикладом АК в лицо. В первые секунды он не чувствует боли, онемевший от адреналина и амфетамина, потом его отпускает и он кричит, потому что с лицом и головой у него что-то не так, и, скорее всего, так, как было, уже не будет никогда.