Ассистент протянул 1317 стакан горячего апельсинового сока.
Армейский амфетамин делал сок солёным на вкус и одновременно горчил на губах. Подействовало через десять минут – член поднялся из отверстия в трико, челюсти начали сжиматься, 1317 покусывал себе губы и щёки изнутри.
Сцену снимали час. В перерыве техник в синих перчатках заменил контакт-комплект, накачал новым лубрикантом. Другой техник открыл силиконовую голову куклы, потыкал внутри щупом омметра. На экране плейбэка крутился пробный нейромонтаж: женщина, похожая на эту, в пижаме, сидела у него на лице и двигала тазом вперёд-назад. Потом она перемещалась ниже и седлала его член, а он облизывал её розовую кожу – был виден его язык и натянутый поверх зелёного скин, незнакомое лицо с мужественным двойным подбородком, загар, татуировка пронзённого кинжалом сердца на запястье. Нейропроекция была наброшена примерно, вчерне: из-под женщины то и дело выползала чёрная непроницаемая основа подменного тела.
Прошёл ещё час. 1317 сидел в высоком позолоченном кресле. Член тяжело свисал в вырезе трико. Снова явился техник, долго рассказывал женщине в пижаме про неисправные световые приборы, перегоревшие трансформаторы. Амфетамин отпускал, женщина нудно и яростно выговаривала технику, техник оправдывался, потом позвали парня с рацией. Парень послушал, громко крикнул в павильон: на сегодня всё, отдыхать до завтра.
– Ты по белой линии, – ткнул пальцем в 1317.
Искать Воробья, подумал 1317. Грибную ночь, тёмную воду.
34. Чёрная. Без фильтров
Щелчок, радужный свет, как в сломанном сканере.
Белая комната с шахматным полом, белый кожаный диван, высокий белый табурет возле барной стойки, тёмный угол напротив, где дверь.
Каждый раз мир в яйце выглядит одинаково, и каждый раз за секунду до того, как мальчик выйдет из тёмного угла напротив, я думаю одно и то же, ему, наверное, страшно там одному. Он же ребёнок. Он выглядит как ребёнок.
Ещё я думаю, он вообще понимает, что это за место? Что здесь обычно происходит? На этом диване, на этом табурете? И становится страшно уже мне, я не знаю, что именно меня пугает, но мне страшно в эти моменты, страшно и тревожно. Каждый раз.
Тогда он выходит из темноты. Появляется там, в углу, делает шаг на свет, на шахматный пол.
Улыбается, смотрит мне в глаза, в шортах, босой, с полоской тёмного песка вокруг щиколотки.
Я просила своего дружка, ты можешь так сделать, чтобы он не был таким настоящим? Фильтр какой-нибудь наложить, помехи? Чтобы пикселил по краям или блюрил? Что-нибудь, всё равно что, главное, пусть он не выглядит настолько правдоподобным.
Дружок смеялся, отвечал, ты думаешь, это рендер? Это не рендер. Это ты сама. Это присутствие. Версия Бога. Как я на него фильтр наложу?
Ладно, как скажешь. Значит, будет без фильтров.
По правде сказать, страшно и тревожно мне бывает только в эти секунды, перед его появлением. Стоит ему подойти ближе, всё меняется. Я успокаиваюсь, вот он, а вот я, мы уже немного привыкли друг к другу. Мы начинаем разговаривать. Мальчик задаёт свой первый вопрос.
Он спрашивает, почему ты одна? Не любишь людей?
Я отвечаю, если честно, то нет, не люблю. Иногда презираю, иногда ненавижу. Чаще испытываю брезгливость. Ты понимаешь, спрашиваю, что значат эти слова?
Он смеётся.
Спрашивает, а секс? Ты же думаешь, что любишь секс. Он тебе ведь зачем-то нужен, с живыми людьми. Не с Morgenshtern’ом, не в маске. С прототипом. С сердечником. С диким мужиком с Тёмных территорий. Кубики на животе, волосатые ноги под одеялом. С осветителем. С техником. Их ты тоже презираешь? Или ненавидишь?
Он бесит меня такими вопросами.
Он же ребёнок! Когда он начинает про секс и осветителей, я хочу спросить, сделал ли он уроки. Поел ли. Не болит ли у него живот.
Он продолжает.
А себя, спрашивает, ты любишь? Понимаешь, как это вообще? Любить себя?
Говорю, ну да, себя, конечно, люблю. Наверное. Есть ряд вопросов, не без этого. К телу в основном. К скорости старения. К обмену веществ. К лёгкости усвоения алкоголя. Ты вообще куда клонишь?
Сейчас, говорит, покажу.
И протягивает ко мне руку.
Он что-то делает с пространством, складывает его, как лист бумаги, совмещая точки на разных краях, только что стоял в трёх шагах, и вот уже его ладонь возле моих волос и глаза напротив моих глаз. Он говорит, вот, посмотри.