Картинка меняется, будто внутри одного нейро включили другое нейро. Я вижу последовательность сцен, грубо смонтированных друг с другом. Сначала в кадре мои руки, я расстёгиваю кожаный ремень с тяжёлой железной пряжкой на синих потёртых джинсах, по краям картинки лёгкий туман, под джинсами чёрные трусы, запах ношеного белья, запах мочи, запах пота.
Склейка. С меня через голову стягивают чёрный свитер, я вижу мужчину напротив, только его торс, без лица и головы, они не поместились в кадр. Он подёргивает грудной мышцей, это выглядит нелепо, я смотрю ниже, на кубики пресса, чтобы не засмеяться. Базовый, Morgenshtern-сердечник, я сама нашла его на Тёмных год назад. Снова туман по краям, снова склейка. Чьи-то руки сзади толкают меня лицом вниз на большую, почти во всю комнату, кровать, с матрасом на настоящих пружинах, в зеркале я вижу густо заросшие чёрным волосом предплечья, толстые запястья, волосатые пальцы сжимают мою задницу. Если бы это был стандартный скрипт, к этому моменту моё возбуждение должно было достичь расчётной точки начала контакта, я уже должна быть мокрая и готовая ко всему, с подписанным согласием, с отмеченным чек-боксом. Но с этим нейро что-то не так, оно испорченное, бракованное, я ничего не чувствую. Вообще ничего. Пустота, как будто это не я.
Затем туман по краям оседает, картинка становится чётче, звуки резче, кто-то крутит и крутит на пульте ручку реальности вправо, до максимума, загоняет индикатор в красную зону. Овердрайв реальности. Я вижу переплетение нитей на простыне, вижу кератиновые чешуйки волоса на подушке, вижу своё отражение в полированной шляпке шурупа в панели ДСП, как в камере последней модели смартфона на максимальном увеличении. Я слышу, как хрипят на вдохе и выдохе прокуренные лёгкие позади меня. Даже пружины матраса делаются жёстче, физическое восприятие обостряется, предметы вокруг, звуки и цвета собираются вот-вот кончить, все вместе, разом. Ещё немного, и из-под простыней, из-под обшивки стен, из-за зеркала хлынет другая реальность, более реальная, чем эта, появится невидимая структура мира, какой-нибудь холст, или решётка, или рисунок волн.
И только я по-прежнему ничего не чувствую. Не участвую в этой оргии. Наблюдаю происходящее со мной со стороны.
Внезапно звуки стихают. Цвета тускнеют. Очертания предметов оседают, смягчаются грани. Невидимая ручка возвращается влево, стрелки приборов отползают обратно в зелёный сектор. Я лежу на мятой влажной простыне лицом вниз. На мне сверху голый мужик. Он тяжёлый, у него волосатая рука, этой рукой он держит меня за шею. Пахнет спермой и потом.
Щелчок.
Я снова в комнате с белым кожаным диваном, стою на шахматном полу. Сбоку барная стойка, белый табурет возле неё. В трёх шагах от меня мальчик в шортах, смотрит, улыбается.
Спрашивает, узнала себя? Могу повторить, если хочешь.
Он поднимает руку, как будто собирается снова дотронуться до моей головы.
Нет, не надо. Отшагиваю, поднимаю ладони. Я узнала. Не повторяй.
Он спрашивает, что ты видела?
Видела, говорю, фотопоток памяти. Видела, как вот-вот рухнет реальность, порвётся, как пузырь, разобьётся, как экран.
Он спрашивает, а за ней что-нибудь есть? Не успела рассмотреть?
Говорю, нет. Не успела.
Смотрит, улыбается.
35. Базовый. Полоса на экране
Протеиновая каша не сразу утоляла голод, но быстро возвращала силы. Амфетаминовый драйв уходил, в голову наползала сонная вата.
1317 дождался темноты. После того как стихли шаги и голоса в павильоне, а с парковки отъехал последний автомобиль, он спрятал полоску ткани с адресом в носок и двинул наружу из своей выгородки. Шёл тихо, как по лесу, когда нужно подкрасться сзади, переломить хребет, перерезать горло. Нырял в тени ржавых погрузчиков, плыл в темноте под пандусами, как в чёрной ночной реке. Его не услышал ни один человек, автоматчицы и патрульные не заметили его.
Он держался у обочин, в тени домов, ориентировался на городской шум и через десять минут добрался до небольшой площади, зажатой между высокими, ярко подсвеченными зданиями. Небо над ними повторяло форму выложенного плиткой пространства под ногами, в дальнем торце площади отражала желтоватый свет прожекторов простая белая церковь.
1317 брёл среди праздных вечерних людей. Из окон и витрин светило тёплым и оранжевым. За оградками, украшенными ящиками с цветами и травой, настоящие женщины, без охраны и почти без одежды, ели настоящую еду и пили красное вино из больших, сужающихся кверху бокалов. Возле фонарного столба, похожего на торчащую из плитки сигарету, стоял настоящий мотоцикл, один в один как на том восьмилетней давности плакате Morgenshtern.