Присутствие ворочается за текстурой туманного воздуха, передо мной появляется тёмное помещение, восемь обнажённых до пояса мужчин стоят вокруг хирургического стола, на них надеты чёрные клеёнчатые фартуки, как у мясников или палачей, их руки, спины, плечи и лица покрывает чёрная татуировка, у них чёрные глаза с татуированными склерами. На столе, пристёгнутый широкими ремнями, лежит ещё один человек, он смеётся и плачет одновременно, он в трансе, в трипе. Мужчины в клеёнчатых фартуках приступают к работе: они начинают покрывать тело человека на столе татуировкой, одновременно, в шестнадцать рук. Они не остановятся, как бы он ни кричал, ни умолял, ни проклинал их. Я говорю:
– Я видел такой ритуал на Тёмных. Ты взял его из моей памяти. Пройдя через него, человек меняется навсегда. Если так понятнее, я прошу тебя стать для меня мастером в чёрном клеёнчатом фартуке. Сделай так, чтобы женщина с металлическими волосами всегда была со мной. Вбей её иглами мне в сознание, во внутреннюю поверхность век. Сшей нас вместе, как зашивают рот заключённые, как в заброшенных больницах на Тёмных территориях штопают сухожилия бойцам Братства после рейдов Комитета. Приведи её ко мне, собери из осколков нейронных связей, отключи механизмы искажений, откати мою память к сохранённой версии – до выстрела – и оставь там. Заморозь, закрой паролем. Пусть моё прошлое станет неподвижным, как жемчужина в теле моллюска, а мой сон всегда заканчивается за секунду до того, как осколки её черепа полетят на пол, смешанные с брызгами крови и ошмётками мозга.
Можешь так сделать?
Потом я слышу щелчок.
37. Чёрная. Это место
Иногда он доводит меня до слёз.
Что ты делаешь, говорю я ему, что ты делаешь, это же никто не купит. То, что ты мне показываешь, странно, неприятно, тяжело. Эта версия Бога не юзер-френдли, как ты не понимаешь? Кому такое нужно? Ты ребёнок, а я взрослый человек, это же не просто так. Это значит, ты должен у меня учиться, слушаться меня, потому что я знаю, чего хотят взрослые люди, понимаешь? Они другого хотят, не такого.
Говорю ему, я себе не позавидую, если кто-нибудь увидит наши логи.
Он отвечает, ты и так себе не завидуешь. Я смотрю на него и не понимаю, шутит он или всерьёз.
Я говорю ему, давай придумаем для тебя упаковку. Я всю жизнь этим занимаюсь, придумываю упаковки. Для своих воспоминаний, для похоти чужих незнакомых людей. Сеттинг, истории, последовательности сцен. Заворачиваю оргазмы базовых в обёртку, понятную банковским клеркам. Продаю им несколько электрических импульсов в коре мозга под толстым слоем какой-нибудь дурацкой истории. Давай сделаем так с тобой, один раз, другой, третий, и ты научишься, будешь вертеть такие фокусы сам, без моей помощи. Ты же подключён к нейронке, говорят, она мощная, хотя мне кажется, для такого хватило бы обычной китайской, как для убера.
Он говорит, похоже, ты ничего не поняла.
У него грустный голос.
И он протягивает ко мне руку.
Дальше следует несколько сцен, грубо смонтированных друг с другом. Они повторяются, иногда по одной, иногда целыми последовательностями. Я вижу свои руки, я расстёгиваю кожаный ремень на вытертых синих джинсах, склейка, снова эта же сцена, склейка, снова эта же сцена. С меня стаскивают через голову свитер. Меня толкают лицом вниз на кровать. Снова эта же сцена. Я вижу покрытые толстыми чёрными волосами мужские предплечья, они отражаются в полированной шляпке шурупа. Пальцы стискивают мой зад, кожа под пальцами белеет. Снова эта же сцена. Наплыв, увеличение резкости, чёткости, пружины матраса делаются жёстче, всё заканчивается. Мокрые простыни. Запах спермы, запах пота. Волосатая рука. Непроницаемый чужой, незнакомый человек. Гладкая холодная кожа с родинками. Снова эта же сцена, снова последовательность этих сцен.
Я лежу на животе, на мокрой простыне, пустоту внутри меня колотит от сотен чужих, незнакомых оргазмов, прошедших насквозь.