В те времена уголь добывали обушками. Это вот какая механизация: спустишься в забой, рубаху скинешь, кепочку под плечо, чтобы нежестко было телу, и тюк да тюк обушком, тюк да тюк. Аккумуляторных светильников тогда не было, освещали забой бензинками. Подвесишь ее на стойку, и она подмигивает тебе тусклым огоньком, дескать, эх, бедолага, куда ты забрался!..
С обушком, с лопатой и начали первую пятилетку.
Потом, не помню, в каком году — не то в тридцатом, не то в тридцать первом, — появились отбойные молотки. Разговоров было! Одни уверяли: «Полезное дело», другие: «Боже сохрани, молоток трясется в руках и на мозги влияет». Одним словом, большинство было против. Боялись отбойных молотков как черт ладана — вдруг взорвется или гайка отскочит, глаз выбьет. Темный народ мы были, что вы хотите, почти все неграмотные — простой техники боялись. Я сам долгое время упирался. В партячейке меня уговаривали. Я для виду соглашался, иду на работу с отбойным, а в забое отброшу его в сторону, вытащу из-под полы спрятанный обушок и давай тюкать.
Однажды лез по лаве Никита Изотов и застал меня на месте преступления. Смотрит и смеется.
— Почему обушком рубаешь?
Я был помоложе, стушевался, отвечаю виновато:
— Не могу молотком, Никита Алексеевич, обушком я рубаю с закрытыми глазами, а молоток мне непонятен.
— Сколько ты обушком нарубил за три часа?
— Одного «коня».
— А ну, засеки время и рубай молотком.
Ничего не поделаешь, беру молоток, и что вы думаете — за час вырубил два «коня», а норма — полтора.
Тогда Никита спрашивает:
— Убедился?
— Убедился.
— Влияет на мозги?
— Очень даже влияет, спасибо, Никита Алексеевич.
Взял за рукоятку мой обушок, размахнулся и закинул в завал.
— Эх, что же ты наделал, — говорю, — технику мою дедовскую закинул!
— Старому возврата нет! — сказал Изотов.
Не могу забыть эти слова: «Старому возврата нет». Стал я учиться на курсах соцтруда, сдал экзамен на «отлично», и меня объявили ударником.
Сам Никита Изотов добывал в смену не по семь-девять тонн, как мы, а по тридцать пять — сорок. У него был лозунг: «Не силой, а умением». Если рубать уголь «в зуб», то и «коня» за смену не вырубишь. Никита Изотов учил: уголь в пластё залегает струями, иногда прослойками. Если уголь идет струей, то надо делать заборку по кровле и по почве. Тогда пласт угля вспучивается, как бы вздувается, и его легче сбить. Если же уголь залегает прослойками, то надо сначала выбрать мягкую прослойку, и породы сами сдавят пласт, уголь сделается рыхлым, и тогда хоть каблуком его бей — сам пойдет на низ. Неопытные забойщики норовят посильнее бить в пласт. Но главное не то, как бить, а куда. Если рубать по струе, уголь сам будет слоями отваливаться...
Нашлись тогда и такие, что были против Изотова. «Неправда, — говорили они, — Изотов силой берет. С такими ручищами гору свернуть можно».
Рассердился Никита и заявляет на собрании: «Если такое дело — давайте мне самый плохой участок и самых что ни есть отстающих забойщиков и учеников — пацанов, значит, разных».
Ладно. Дали Никите самый запущенный участок. Дорофей Ефимович, не помнишь какой? Седьмой? Кажись, так. Ну, собрал Изотов свою лейб-гвардию, сбор богородицы, и говорит: «Если кто из вас пришел сюда штаны протирать — поворачивай обратно. А кто хочет закалить волю и героем стать, хочет научиться хорошо рубать — за мной в шахту». И повел их. Все кругом смеются: «Глядите, Изотов детский сад на прогулку повел». А Никита своим: «Не бойсь, хлопцы, не вешай носа».
Первый месяц дали они вместо двухсот тонн всего лишь сто. Шахтеры опять смеются: «Изотов рекорд установил!» А Никита Алексеевич опять свое: «Не бойсь, хлопцы, не вешай носа».
Следующий месяц они дали сто восемьдесят тонн. Еще через месяц — двести пятьдесят! Двести восемьдесят! Триста! Участок Изотова из захудалого превратился в передовой, стал школой, где обучались горняцкому искусству все, кто хотел. Теперь изотовцы посмеивались, мол, даем с участка лучших, берем себе худших.
Хотите — верьте, хотите — нет: изотовские пацаны рубали больше, чем опытные мастера. Доказал Изотов — не силой берут уголь, а умением. Зажег Изотов искру, и загорелось дело!