— Ну, в час добрый...
Человек доброго сердца не думает о себе, для него главное — принести пользу людям. И как же бывает горько, когда такая безоглядная доброта оборачивается для него самого бедой или злом.
Бахмутский выбирал для испытания своей рабочей машины угольного комбайна самые трудные лавы. Он говорил друзьям: что же вы хотите, чтобы я взял идеальную лаву, где кровля как бетон, а уголь как халва? В таких тепличных условиях машина моя разнежится, как барыня. А потом, когда случится ей встретить настоящие трудности в шахте, и она не пойдет. Вот почему нужно для испытаний подбирать трудные лавы и крепчайший уголь. Пусть наш комбайн на первых порах поломает себе зубы, зато закалится и любую крепость сокрушит.
Хорошо, когда человек идет навстречу трудностям, вызывает огонь на себя, — это всегда признак настоящего таланта, примета сильного и доброго сердца. Но лучше бы не искать Бахмутскому такой трудной лавы, какую нашел он на шахте «Криворожье». Не зря горняки называли ее проклятущей. Угольный пласт — меньше метра с мощной прослойкой породы из крепчайшего колчедана с вкраплениями кварца. «Ничего, — успокаивал Бахмутский своих помощников. — Нет таких крепостей, которых не взяли бы большевики. Заводи, Федя, начинаем косить!»
Косить... Если бы росла под землей трава луговая. Нет, мрачные недра из камня на этот раз хмурым молчанием встретили не окрепшую еще машину. Разумные мысли Бахмутского о «закалке» своей машины трудностями обернулись против него. Строгая комиссия из центра — маститые конструкторы, инженеры с большими полномочиями, насмешливо следили за тем, как ломались зубки комбайна, изготовленные из сырой стали, как рвалась рабочая цепь, не в силах выдержать напряжение. Три дня бился Бахмутский со своими помощниками в той проклятущей лаве, машина старалась изо всех сил, грызла камень, но не могла преодолеть крепость пород. И комиссия пришла к выводу, что комбайн Бахмутского к работе не способен. Больше того, нет никакого смысла в дальнейших испытаниях машины. Комбайн приказали выдать на‑гора́, запретили тратить деньги на его переделки. И даже — это было обиднее всего — отказали дать полуторку, чтобы отвезти опытную модель обратно в Первомайку.
Никогда не видели рабочие своего главного механика таким сердитым, каким стал Бахмутский. И это не была обычная вспышка гнева, после которой Бахмутский быстро «отходил» и гнев сменялся светлой доброй улыбкой. Бахмутский испытывал такое чувство обиды, что внутри клокотала ярость. Не зря говорится в народе, что гнев доброго человека страшен. Бахмутский потемнел с лица, замкнулся, стал молчаливым. И, только оставшись наедине с самим собой, бегал по комнате из угла в угол, гремя каблуками, и повторял: «Так дело не пойдет, товарищи дорогие. Нет, не пойдет!» — и в голосе его звучала угроза, рожденная обидой и несправедливостью.
Комбайн валялся под открытым небом на шахтном дворе на руднике «Криворожье». Надо было переправить его оттуда в свои мастерские. Вместе с верным своим помощником Федором Чекмаревым Бахмутский отправился за комбайном. Нашли попутную полуторку и погрузили в кузов отвергнутую и осмеянную машину.
Обратно в Первомайку ехали молча. Когда вахтер открыл железные ворота ЦЭММ и машина въехала во двор, к складу старых деталей и отходов, Алексей Иванович спрыгнул на землю и, не оборачиваясь, пошел от машины, буркнув на ходу:
— Федор Иванович, кинь его в сарай... — и он даже не сумел выговорить когда-то дорогое и любимое слово «комбайн».
Федор Чекмарев и трое других рабочих сгрузили истерзанную, как будто явившуюся с поля боя, раненную в непосильной работе машину, которую сами же делали с таким уважением и надеждой. У Федора даже ком в горле застрял, точно родного человека хоронил...
С того дня грустное, тягостное настроение передалось всем рабочим. Уже не было заинтересованности, не было оживленных разговоров вокруг рождающейся в испытаниях чудо-машины. Сам изобретатель ходил нахохленный, даже чуб торчал сердито, как у петуха. Явится утром в мастерские, бросит на ходу хмуро «здравствуйте», а кому сказал — стенам или людям — неизвестно.
Рабочие с сочувствием посматривали вслед главному механику, не умея понять и объяснить, почему так круто обернулись дела с комбайном в худшую сторону. Все были уверены, что совершается несправедливость, но никто не мог понять, в чем причины столь странного поворота событий. Как будто и не было триумфальных испытаний первой модели комбайна на шахте «Альберт», когда кустарно склепанная машина, поражая шахтеров, уверенно и легко рубила уголь и сама наваливала его на конвейер. Пока стоит свет, никто не забудет тех первых 12 вагонеток угля, добытых машиной за один час. Как будто не было всеобщего ликования и рабочие не поднимали на руки изобретателя. Как будто не премировали комбайн в Москве, на конкурсе, как самую лучшую модель, как будто ничего этого не было...