Они вернулись во двор, где почему-то было теплее, чем в саду, и снова сели на лавку под окнами.
— Мой отец, когда умирал, велел нам сады садить, — мечтательно говорил Алексей Иванович, обняв жену за плечи. — Не посадил я ни одного сада. Хотя несколько деревцев посадил: одно деревце называется Владислав, другое Игорек, третье Вентик, а четвертым деревцем будет мой комбайн.
— Он будет твоим садом, Леня, садом, который ты оставишь шахтерам. И я буду твоим помощником, чтобы тот сад вырастить.
— Спасибо тебе, родная, за твои золотые слова...
Федор Чекмарев уже умылся поутру, когда прибежал сторож рудоуправления и крикнул еще от калитки через заборчик:
— Хфедор Иванович, идите, вас Бахмутский требует в кабинет.
— Я и так собрался на работу, иду.
— Нет, прямо до него в кабинет идите. Так велели Олексий Иванович, и чтобы ни минуты не задерживался...
Озадаченный столь поспешным вызовом, Федор Чекмарев зашел в рудоуправление. Сотрудников еще не было, и в пустых коридорах царила тишина. Чекмарев подошел к кабинету главного механика и не очень уверенно открыл дверь.
Бахмутский поднялся из-за стола, раскатисто засмеялся и пошел навстречу своему неизменному помощнику:
— Так ты что, взябрамать, решил, что комбайн Бахмутского уже похоронили? Признавайся, думал так?
— Я думал, Алексей Иванович, что комбайн Бахмутского еще даст стране уголек. Я не такой, как вы... Я не падал духом ни на минуту и верил.
— Ага, ты решил, что я упал духом? Тогда садись. Садись и слушай. Знаешь, сейчас какое время? Вся страна строит, уголь нужен до зарезу. А у нас оборудование и механизмы на шахтах — старье. Сам я, это ты хорошо знаешь, перегружен работой главного механика по самый пупок и выше бровей. А это значит, что я не могу уделять много времени творческой работе. Но мы с тобой должны, должны воскресить наш комбайн из мертвых. И надо начинать думать. Поэтому я прошу тебя, Федя, займись машиной. Начни с того, что каждый день заходи в тот сарай и смотри на комбайн, смотри, как он лежит, заброшенный нами, и думай, как его в чувство привести... Я тоже буду искать, это само собой разумеется, я ему батько и обязан воскресить свое детище... А ты мой помощник и советчик. Мне важно выслушать твои замечания по переделке комбайна. Когда у тебя все будет готово, приходи, и мы всю критику — твою и мою — сопоставим, что надо — прибавим и начнем делать новые эскизы. Я верю, что мы придем к чему-то очень хорошему. И не скупись! На все иди — на риск, на спор, на трату грошей... Если своих не хватит, будем требовать помощи от треста.
Федор Чекмарев с улыбкой облегчения, почти с любовью, глядел на повеселевшего и, как прежде, яростного Бахмутского.
— Я очень рад, Алексей Иванович, что вы проснулись, что вы... ожили, — сказал Чекмарев и протянул руку главному механику.
— Ожил, взябрамать! Это я притворялся, а теперь ожил... И не будет нам с тобой ни дна ни покрышки, если мы не сделаем машину такую, какую ждут шахтеры не только в Донбассе, но и во всем мире! Слышишь, шахтеры ждут от нас с тобой комбайна!
Свободного времени для творчества не было ни минуты. В Первомайское рудоуправление входило тринадцать шахт. В кабинете главного механика с утра до ночи надрывался телефон: на одной шахте вышла из строя врубовка, на другой сломался насос, и вода заливает выработки. Нередко бывало так, что, поднявшись из одной шахты, Бахмутский в снежную бурю спешил на другую, иногда за 15 — 20 верст, спускался снова в забой, исправлял неполадки, спасал положение с добычей. Для творчества оставалась ночь. Если к этому добавить, что жизнь не баловала Алексея Ивановича, он с детства помогал отцу кормить большую семью, и поэтому времени на учебу не оставалось. Он лишь закончил церковноприходскую школу, и можно представить себе, как трудно было Бахмутскому руководить огромным хозяйством целого района и одновременно создавать первую модель невиданной машины.
Не зря говорится, что все талантливое просто. Прекрасно зная горное дело, Бахмутский понял, что основой для будущей машины должна быть врубовка. Весь секрет в том, чтобы угольный пласт подрезать одновременно по кровле и по почве. Однажды — было это на шахте имени Крупской — породы заклинили врубовую машину. Долго бились над тем, как освободить ее из каменного плена. Когда вызвали Бахмутского, он решил дело просто — пустить поверху вторую врубовую машину, чтобы отрезать пласт сверху. «Пленницу» спасли, а Бахмутский с той поры ходил окрыленный, предчувствуя радость открытия.