Памятный литературный вечер был в лекционном зале института. Я забился на самую верхотуру и ждал появления тех, чьи стихи и рассказы читал с таким интересом. Под аплодисменты зрителей на сцену вышли писатели Донбасса. Один из них сразу обратил на себя внимание, он был в белой косоворотке и валенках.
— Кто это? — услышал я позади себя шепот.
— Павел Беспощадный, — ответил кто-то. И я подумал: «Вот он какой, Беспощадный!» Тогда Павел Григорьевич не носил усов, а каштановые волосы были зачесаны назад.
Начался вечер. Владимир Торин читал отрывок. из Нового романа. Потом появился на трибуне молодой человек, чернявый, с красивым лицом. Охватив руками трибуну, он начала читать тонким голосом нараспев:
Это был Юрий Черкасский, читавший свое стихотворение «Сеня Ковальчук женится».
Затем выступали другие писатели. Микола Упеник прочитал замечательное лирическое стихотворение «Чи не слухали, бувало, ви iсторiю таку...».
Но вот как-то несмело подошел к трибуне и встал с нею рядом Павел Беспощадный. Голос у него был тихий, казалось, он стеснялся читать и робел. Может быть, поэтому первые строки знаменитого «Коногона» он прочитал невнятно, хотя и проникновенно, с волнением.
Аудитория замерла, слушая волнующие строки:
Такой была моя первая встреча с писателями Донбасса довоенного поколения. Потом я уехал в Москву, учился в Литературном институте имени Горького. Личное знакомство с Павлом Григорьевичем Беспощадным произошло в Ворошиловграде уже после войны — осенью 1947 года.
Я тогда работал над книгой «По степям Донбасса», колесил из конца в конец по шахтерскому краю, собирал для книги материал. По замыслу в ней должна была найти место отдельная глава о Павле Беспощадном.
С юношески пылким отношением к П. Г. Беспощадному я приехал в Ворошиловград. В городе после войны было еще много разрушений, теперешней гостиницы еще не было, и я остановился в общежитии обкома, в громадной комнате, уставленной железными кроватями. Я обдумывал, как бы мне увидеть Беспощадного, кто бы мог познакомить меня с ним, когда неожиданно меня позвали к телефону. Я услышал приятный женский голос: «Это Жариков? Леня, с вами будет говорить Павел Григорьевич Беспощадный». И в трубке раздался глуховатый голос. Павел Григорьевич с какой-то детской обидой проговорил: «Ну что ты домой не идешь?»
Я пришел и, все еще робея, постучал в дверь. Мне открыла старушка, мать Павла Григорьевича. Откуда-то вынырнул он сам, быстро пошел навстречу и поцеловал меня. И так мне стало легко и просто в его доме. А тут еще всюду, куда ни глянь, множество шахтерских подарков Беспощадному: обушок, отбойный молоток, лампы, — точно я оказался в нарядной шахты.
Мы разговаривали долго. С волнением я разглядывал вещи. Кусок породы с барельефом Ленина. Оказывается, поэт своей рукой вырезал портрет вождя и возил с собой. Тогда я узнал о Донбассе немало такого, чего раньше не знал. А главное — я понял его самого: душевный, общительный, очень мягкий. Он старался говорить со мной как с равным, хотя был старше. Не было ни тени превосходства, он как будто даже боялся показаться более знающим, более опытным, чтобы не смутить меня. Он ценил в человеке одно: любит Донбасс или нет? Если любит — значит, хороший человек и писатель, потому что нельзя быть хорошим писателем, не любя Донбасса и его героев-шахтеров. Он и не подозревал, что эту любовь внушил всем нам своей неповторимой лирикой.
— Твою повесть я читал, когда ты еще пацаном был, — сказал он своим обычным, чуть ворчливым тоном. — Ты слушай. Я тебе расскажу один случай про Алчевский завод, а ты запиши и в повести используй.
И я узнал о том, что Беспощадный, оказывается, работал не только в шахте, а сначала на Алчевском металлургическом заводе заливщиком кокса. Там в цехе был мастер бельгиец, презиравший русских рабочих. Он знал только три слова по-русски: «лей», «шкоро» и «своличь». Мастер издевался над мальчиком Пашей Ивановым. Взаимная вражда дошла до того, что однажды Паша не выдержал и облил мастера водой из пожарной кишки.