Познавательная сторона в произведениях Н. Ляшко как бы шла впереди художественности и создавала ее, потому что художественность — это прежде всего правда жизни.
Анализируя для себя художественные приемы писателя Н. Н. Ляшко, присматриваясь к его своеобразным изобразительным средствам, я улавливал титанический труд над словом, который, безусловно, предшествовал рождению поразившей меня фразы, детали, наброска портрета. Я чувствовал великое уважение к слову и нежную любовь к нему. Это было похоже на его увлечение поисками морских камешков, когда Ляшко неутомимо и вдохновенно выискивал их в прибрежной гальке на коктебельских пляжах, а потом любовался ими, перебирая в руках, прислушиваясь к их шороху, похожему на шелест морского прибоя. Так он и слова отбирал, любовался их многоцветьем, вникал в их глубокий смысл, пробовал слово на крепость, надежность и на душевность. Поэзия его произведений, как мне виделось, шла именно от этой любви к слову, от увлеченности им, которую нельзя было отделить от ответственности за слово. Он сотни раз перечитывал и переписывал одну и ту же фразу, добиваясь предельной краткости при выразительности смысла.
Так я окончил тогда в меру своих возможностей школу Ляшко и поныне признателен своему наставнику за те поучительные уроки литературного мастерства.
— Токаренок, поехали в Малеевку! — с таких слов начинались наши сборы в Малеевский Дом творчества.
Не забыть тех благословенных дней тишины, общения с природой и сосредоточенной работы за письменным столом, которые окружали нас в уютном и гостеприимном нашем писательском доме.
В Малеевке мы с Николаем Николаевичем бывали неразлучны. Случалось, что и комнаты наши оказывались по соседству. Тепло взаимного общения согревало нас, и мы, к взаимному удовлетворению, все чаще находили общие черты в характерах и судьбах: оба были с Украины, оба в прошлом токари по металлу, он и я — заядлые грибники, любители бродить по лесным чащобам. Совпадали взгляды и вкусы, мы понимали друг друга с полуслова, а это было особенно дорого. Я называл его в шутку «батько» или «диду Микола», а он меня на манер Тараса Бульбы — «сынку».
Прогуливаясь по лесным перелескам Малеевки, мы вполголоса распевали народные песни — украинские и русские. Особенно он любил песню «Солнце всходит и заходит», часто просил меня спеть старинную украинскую песню «Про Кармелюка». Хрипловатым голосом я «вел партию», а он подпевал тонким голоском. И чувствовалось, что сама душа его пела, и лицо светилось добротой. Может быть, в эти минуты он вспоминал далекий Лебедин. Об этом я догадывался по тому, что он вдруг переходил на «щедривки» и «колядки», с которыми на Украине ребятишки ходили по дворам, поздравляя родных и соседей с праздником рождества.
Николай Николаевич отличается сдержанностью характера. Никогда не узнаешь, что у него болит, чем он озабочен, какие трудные задачи должен решить. Это было у него от врожденной скромности. Он считал, что не имеет права тревожить других собственными жалобами — у людей хватает своих забот. Если он бывал слишком оживлен и сыпал шутками, я знал: на душе у него неспокойно. За нарочитой беззаботностью он старался скрыть душевные боли. Ляшко был общительным человеком, любил простых людей, сходился с ними легко. Как-то по-особенному внимательно смотрели на человека его светлые глаза, как будто ему важно было увидеть, не огорчен ли человек, не нужно ли ему помочь. Должно быть, и эти черты вырабатывались в его характере там, в местах «не столь отдаленных», в тюрьме, на далеких этапных переходах. Там люди остро нуждались в добром слове сочувствия, в поддержке.