«— Кабы близко было, отнесли бы хлопцам гостинцев, — сказал дядя Василий...»
Николай Николаевич продолжал читать:
«У меня за спиной будто крылья выросли! Я представил себя с гостинцами рядом с братьями и увлеченно вскинул руку:
— Я понесу!
Все поглядели на меня.
— Понесешь?
— Понесу, давайте!
Я уже был на ногах... Григорий помог мне одеться и заторопил маму:
— Давайте, давайте скорей гостинцы, а то он до вечера не дойдет до Варшавы.
Отец и дядя Василий переглядывались и фыркали. Лишь мама пыталась отговорить меня:
— Сынок, как пойдешь в такую даль по холоду? Собаки порвут!
— Я отцову палку возьму и отобьюсь.
— Да тебе же еще полем идти, а за полем лес, а в лесу волки!
— Я от них отобьюсь.
— Ничего, значит, не боишься?
— Не боюсь!
Григорий усмехался и торопил маму:
— Давайте, давайте, а то поздно будет.
Мама тоже стала подыгрывать Григорию, взяла платок, положила на него Луке и Моисею по каравайчику хлеба, пирожков, коржиков, завязала в узел:
— На, неси, раз такой смелый... Только где же ты своих братьев найдешь?
— В Варшаве.
Все со смехом впились в меня глазами:
— А где же она, Варшава?
Я рукой указал в сторону, где была базарная площадь.
— Ну, неси, коли знаешь.
Все наперебой сквозь смех начали учить меня, как я должен поклониться братьям, что сказать им...
— Ладно, ладно, скажу.
Вишни, что росли под окнами, были в инее... Григорий вывел меня за калитку:
— Как выйдешь за город, так иди все прямо, прямо да с мальчишками не останавливайся, не говори им, куда идешь, а то они пироги съедят...
Я дошел до плотины, поглядел с нее на затихшую Ольшанку, через переулок вышел на базарную площадь, выбрался на широкую улицу и вдруг услышал знакомый голос:
— Стой, стой, не ходи дальше!
Сзади подбежал Григорий, схватил меня на руки, понес обратно...
— Ты совсем еще глупый!.. Варшава в Польше... Пять дней надо поездом ехать... А ты захотел туда и обратно до вечера сходить...»
В те памятные малеевские вечера и ночи мне довелось слушать в авторском чтении многие страницы этой превосходной лирической повести. В то время я тоже работал над детской тематикой, и уроки Ляшко были для меня неоценимы. Я понял тогда, какую важную роль в художественном произведении играет обобщение, подтекст. Хочется привести здесь пример того, как через обобщение писатель достигает глубочайшего символического звучания той или иной сцены.
«После святок разразилась метель. Вначале шел снег, затем изо дня в день мело, вскидывало над хатами белое курево. Дали, небо, огни — все тонуло в непроглядной мгле. За городом среди дня люди не могли найти дороги».
И вот в эти метельные зимние ночи церковный сторож Водопьян со своим маленьким помощником Николой поднимались с фонарем на колокольню и на ледяном ветру, запорошенные с головы до ног снегом, звонили в большой церковный колокол, чтобы указать людям путь к спасению.
Чудесным символом звучала эта глава. Вот так же сам писатель до последней минуты звал людей к добру, к лучшей жизни, звал тревожным набатом своих выстраданных сердцем произведений.
Шесть лет писал Николай Николаевич свою повесть «Никола из Лебедина». И когда работа близилась к концу, мы снова встретились в Малеевке, только на этот раз ранней весной.
Живущие в Малеевском Доме писателей по обыкновению часто наведывались в Старую Рузу, где находились магазины, уютная и гостеприимная чайная, почта. Однажды и мы отправились туда полюбоваться ледоходом на Москве-реке. Настроение было весеннее. Идущие навстречу школьники по русским народным обычаям здоровались с нами. Одного первоклассника Николай Николаевич остановил и неожиданно спросил:
— А почему у тебя спина сзади?
Мальчишка хитровато стрельнул глазами и ответил бойко:
— Потому что живот всегда любит вперед идти.
— Молодец, — засмеялся Николай Николаевич, — отвечаешь по-суворовски, смело и находчиво.
По шоссе мчались машины. В небе, над дальними перелесками, проплыл журавлиный клин. На мосту в Старой Рузе мы долго смотрели, как ворочались в реке зеленоватые льдины, шурша, терлись о каменные быки моста. Обратно мы возвращались лесными заснеженными дорогами. Тот день запомнился мне потому, что вечером при свете настольной лампы, когда за окнами уже синели сумерки, Николай Николаевич прочитал мне только что набросанный вчерне отрывок для повести «Никола из Лебедина». Эта прекрасная зарисовка родилась буквально на глазах и явно под впечатлением утренней прогулки в Старую Рузу.