Нынче здесь гигант мостище! Он похож на Дворновый мост через Неву. Гранитные быки держат на своих плечах целую улицу, окаймленную бетонными колоннами с матовыми шарами фонарей.
Огромное водохранилище раскинулось на месте речки Кальмиус. Там, где была деревня Семеновка, теперь разлилось необъятное водное пространство. На горе за Семеновкой поднимается к облакам великан-гора. Это террикон старой шахты, окруженный маленькими терриконами новых шахт.
По водохранилищу от моторной лодки расплываются невысокие зеленые волны. Чайки-рыбалки молнией проносятся над водой. Берега покрыты яркой, будто новенькой, весенней травой, а в садах — куда ни глянь — белеют кроны зацветающих акаций.
По мосту мчатся автомашины с кирпичом, станками, стеклом, какими-то ящиками, углем, известью, длинными сизыми прутьями стального проката, проплывают троллейбусы, идущие из города на Калиновку.
Четверо ребятишек, один за другим, нырнули в воду и устремились вплавь к гранитным быкам моста. Впереди вожак в мокрой кепке, надетой козырьком назад. Вожак плывет «по-модному», стилем брасс, остальные по-ребячьи, вразмашку, так, что над водой виднеются только лица да взмахивают руки. Ребята подплыли к мосту. Первый уже вылез, прислонился спиной к граниту и греется на солнышке. Один за другим вылезают и остальные.
Что же тут необычного, в этой простой житейской картине? Почему к горлу подступили слезы и так радостно и грустно от нахлынувших воспоминаний? Не сам ли я так же плавал в степных ставках с моими сверстниками — ребятами шахтерской окраины, лазил по колено в воде вдоль берега, вылавливая в норах замшелых раков. И волнуюсь я потому, что приехал в свое детство, где все знакомо: и молодая весенняя полынь с горьким привкусом, и камни, по которым ступала моя босая, покрытая цыпками детская нога...
Из Москвы ко мне приехал старый институтский товарищ, известный и любимый в народе поэт Сергей Васильевич Смирнов. Он по пройсхождению ярославец и крымчанин. И мне хочется, чтобы мой гремящий индустриальный край понравился ему. Мы идем по улице моего детства, которая доныне сохранила в себе что-то юзовское: посыпана жужелицей, у калиток деревянные лавочки, возле дворов палисадники с красными или белыми мальвами, с ушастыми зелеными подсолнухами. Юзовчане до сих пор называют свою улицу по-старому — Пятнадцатая линия, хотя она давно переименована.
Для меня здесь все до краев наполнено воспоминаниями. Вот землянка, в которой я родился. От саманных кирпичей пахнет сыростью, а над черепичной крышей, как в детстве, склонила цветущие нежные гроздья белая акация, посаженная, когда еще мама была жива.
Мама... Я смутно помню ее.
Мне не было и девяти лет, когда она умерла. Но и теперь комок подступает к горлу, когда я думаю о ней. И что это за сила живет во мне с детства, сила несказанной нежности к матери, когда, кажется, отдал бы все оставшиеся дни, чтобы только на мгновение воскресить ее светлый образ.
Помню, в раннем детстве, мама однажды ушла на базар, а меня оставила в лачуге одного, заткнув в щеколду щепку снаружи. Началась гроза, зашумел, захлестал по стеклам ливень с градом. Я в страхе выбежал в сенцы и, не зная, что делать — дверь открыть боялся да и не мог, — и стал кричать в щелку двери, плача, захлебываясь от слез, зовя маму... И как блаженно было потом уткнуться лицом в теплую материнскую грудь, когда она, мокрая, запыхавшаяся прибежала домой и подхватила меня на руки — тотчас отступили прочь все страхи и горечи...
Спасибо же тебе, родная, за то, что дала мне жизнь. Спасибо за бессонные ночи, которые ты провела над моей колыбелью. Спасибо за тревоги о моей судьбе и за благословение, с которым живу, и оно помогает мне в трудную пору...
Пятнадцатая линия, по которой мы с Сергеем Смирновым идем, заканчивается у террикона Центральнозаводской шахты. Вот он совсем рядом, свидетель прошлого и пережитого. «Здравствуй, старина!» Когда-то террикон дымился синими, пахнущими серой очагами, а мы, ребятишки, рискуя быть сбитыми глыбами летящей сверху породы, копошились на дымных склонах с ведрами в руках, собирали на растопку выброшенные вместе с породой обломки угля и поломанные крепежные стойки.
Нынче террикон не действует — постарел. Склоны его избороздили глубокие морщины — промоины от дождей. Нижняя половина горы обсажена тощими деревцами и кустиками желтой акации. Зелень плохо приживается на шахтной породе, лишь корявые дубки крепко вцепились корнями в камень.
По-мальчишески, как в детстве, мы карабкаемся по крутому подъему на вершину шахтного террикона. Только у меня уже не получается так ловко, как прежде: то и дело приходится отдыхать. А друг мой, Сергей, уже на вершине и что-то кричит мне оттуда, размахивая весело тетрадкой. Но вот и я на крутой, как старая шапка, голой вершине.