У меня было так:
«Возле шарманщика стоял городовой в белом кителе с облезлой черной шашкой. Оранжевый шнурок, привязанный к револьверу, обвивал его шею. Городовой ел кавун. К его усам и бороде прилипли черные косточки».
В редакции Фадеева этот же абзац выглядел иначе:
«Возле шарманщика стоял городовой в белом кителе, с облезлой черной шашкой, свисающей до земли. Оранжевый шнурок от револьвера обвивал его шею. В расставленных руках городовой держал по куску кавуна и, вытянув шею, чтобы не закапать китель, хлюпая, грыз то один, то другой кусок. С усов у него текло, к бороде прилипли черные косточки».
Это был высокопрофессиональный урок. Он учил: слова — это краски художника. И оттенков в словах столько, сколько в лексиконе писателя слов. Ученые-исследователи подсчитали, что лексикон Льва Толстого превышал 20 тысяч слов. Какое же это потрясающее богатство языка! Фадеевский урок остается и поныне для меня памятью о первом моем наставнике, примером того, как нужно внимательно работать над словом, любить его, изучать и лелеять, добиваться умения рисовать словом...
«Повесть о суровом друге» была напечатана в журнале «Знамя» за 1938 год. В следующем году она вышла отдельным изданием, а затем в «Роман-газете» неслыханным по тем временам тиражом — 300 тысяч экземпляров.
С затаенной надеждой и страхом ждал я первых откликов: что скажут люди, интересно ли то, что я написал, нужно ли? Но вот прилетели первые ласточки-письма. Появились рецензии в газетах, повесть читали по радио. Письма от неизвестных людей особенно волновали. Писали школьники, старые большевики, красноармейцы, рабочие — пестрые, разноликие конверты, листки, а в них добрые и теплые слова поддержки и напутствия.
Одно письмо особенно тронуло меня. Оно было от матери — иначе не могу назвать ту неизвестную мне добрую женщину. Ее письмо так и начиналось: «Дорогой сынок! Смотрю на твою фотографию и думаю — совсем молодой. Твоя книга заставила меня пролить слезу. Спасибо, это были слезы, облегчившие душу. Хочу сказать тебе свое материнское слово. У тебя жизнь впереди. Будут неудачи и успехи, но ты не разрешай себе упасть духом или, чего хуже, зазнаться перед своим народом... Благословляю тебя на трудный путь в жизни и желаю счастья».
Письмо поражало и привлекало своей открытостью, заботой, какой-то затаенной материнской тревогой. И мне все время казалось, что оно пришло из Донбасса, из соседней землянки, что притулилась к отцовскому домику. И еще мне думалось, что эта женщина знала меня мальчишкой-сиротой, знала и хоронила мою маму, и вот вылилась ее печаль на страницы письма. Мать — она всегда мать, всегда и для всех...
Вот уже более сорока лет живет на свете «Повесть о суровом друге». В последние годы пришли к ней на помощь две сестры, две новые повести — «Червонные сабли» и «Судьба Илюши Барабанова». Подсказанная самой жизнью, родилась трилогия о революции, охватившая грозные события 1914—1923 годов.
Я искренне радуюсь тому, что книги трилогии работают и сражаются. И самым большим счастьем для меня являются письма читателей. Их много, и все они разные: авиа- и заказные, сложенные треугольником, словно весточки с фронта, с цветами и птичками, нарисованные детской рукой, с надписями прямо на конверте: «Лети с приветом, вернись с ответом». Сколько в этих письмах доброты и любознательности, неподдельного интереса и жизненной активности! Сколько за этими трогательными и тревожными строками людских характеров!
Большинство писем от молодежи, от школьников. Но вот почтальон принес увесистый пакет. На большой фотографии — бравый подполковник в чеченской форме, с газырями и кинжалом, с шашкой и в лихо заломленной серой папахе. Лицо молодое — по всему видно, что фотография времени последней войны. Так и оказалось потом: Алексей Луговой, комиссар одного из кавалерийских соединений генерала Доватора.
Письма, подобные письму Лугового, при мне постоянно — они в сердце:
«В повести Л. Жарикова «Червонные сабли» показана правда о нас, юных буденновцах. Лично моя жизнь отражена, как в зеркале. Ведь я с 16‑летнего возраста служил в бригаде Курышки. А с марта 1920 года в Первой Конной, в кавдивизии Городовикова, в 3‑й кавбригаде, 24 кавполка: Все красноармейцы и командиры звали меня Ленька-трубач. Да, я был трубачом и до сих пор люблю кавалерийские сигналы, особенно «зорю», ее играют три или четыре трубы, мелодия необыкновенная, а «седловка», «галоп», «тревога», «карьер» — скачи, лети стрелой: