Угольная целина! По следам всемирно известной шолоховской книги, отразившей целую эпоху в развитии нашей страны, и шла история этого названия, оно родилось в народе само собой, как легенда.
Подходил к концу второй наряд. Горняки, получив рабочее задание, шли переодеваться в шахтерки. Нарядная опустела.
Облачились в спецовки и мы. Прежде чем спуститься в шахту, получили, как на войне перед боем, жестяные номерки, по которым нас записали в регистрационную книгу всех отправляющихся в шахту, и мы по бетонным ступеням поднялись на подъемную площадку. Тяжелая, мокрая от подпочвенных вод железная клеть, повисшая на стальном витом канате, с «ветерком» доставила нас на глубину пятисот метров.
Под землей, на рудничном дворе, было зоряно от электрических огней. Вдоль бетонированных стен туннеля уходили к дальним выработкам черные жилы электрического кабеля.
Кончился квершлаг, и мы свернули в боковую галерею и пошли по узкоколейным рудничным путям к дальним забоям. Тени от наших ламп шарахались на стенах подземного хода. Лицо овевал теплый ветерок вентиляционной струи. Просторный сухой штрек хорошо проветривался, но и здесь «не все было слава богу» — такова подземная стихия. Через несколько сот метров нашего пути мы наткнулись на деформированный рудничный путь. Штрек «поддувало»: горным давлением искривило рельсы, приподняв одну сторону. Электровоз шел, сильно накренившись, шел медленно, осторожно, иначе могла забуриться вся партия вагонов.
Помощник главного инженера Иван Федорович Штанько, сын ветерана Федора Максимовича, с огорчением рассказывал о том, как тяжело бороться с поддутием почвы. Приходится разбирать и снимать покореженный путь, бурить и потом взрывать вздувшуюся породу, убирать ее из штрека и заново настилать рельсы. Однако спустя короткое время почву опять поддувает, и начинай все сначала. Так трудно управлять неустойчивыми боковыми породами на глубоких горизонтах.
К угольной лаве мы подошли неожиданно: штрек еще продолжался и уходил во тьму, а в том месте, где остановились мы, была прислонена к стене небольшая деревянная лестница.
— Вот и лава, — сказал Штанько, поднялся по ступенькам и скрылся в темной дыре.
Мы последовали за инженером. Угольная лава поднималась круто вверх. Мы карабкались точно на гору, скользя по гладкому сырому каменному склону. Над нашими головами покато нависла черная кровля, косо подпертая раздвижными металлическими стойками. Чтобы облегчить себе подъем, приходилось держаться за стойки, а потом упираться в них ногой и лезть выше. Очень мешали аккумулятор и сумка самоспасателя, но без них в шахте нельзя. Лампа — первый друг горняка. Я пробовал в шахте спрятать аккумулятор под полой куртки, и меня охватывала немыслимая, жуткая тьма и ни с чем не сравнимая, оглушающая тишина, и я спешил открыть свою лампу — с огоньком пройдешь сквозь любую тьму.
Угольная лава, сплющенное ущелье, где, чуть подними голову, стукнешься каской о кровлю, — это и был шахтерский забой. Забой — даже в самом слове слышится мужество боя!
Но вот и сам он, матово поблескивающий в желтом луче лампы, «Шолоховский» пласт.
Много видел я в Донбассе угольных пластов — пологих, наклонных и крутых, стоящих в недрах отвесно, забитых породой или таких тонких, что с трудом протиснешься между кровлей и почвой, но такого пласта, каким был «Шолоховский», я не встречал. Главное его достоинство — коксующийся уголь. Как и породы, стиснувшие пласт, он поднимался круто вверх. Свет наших ламп переливался на изломах угля золотыми блестками, и чудилась в этом сверкании быстрая донская струя, играющая под солнцем волнами. Иногда, если чуть повернуть лампу иначе, виделся лунный отсвет в мерцании кусочков угля. Да, это была целина, могучая энергия, спрятанная матерью-природой в глубоких подземных тайниках.
Инженер Штанько влюбленно погладил пласт рукой и сказал мечтательно, с гордостью:
— Вот он, наш донской черный алмаз!
В комбайновых лавах выемка угля производится снизу вверх. Машина движется вдоль пласта, срезая «полоску» угля до двух метров в глубину. В верхней части лавы комбайн «распрягают» — выравнивают его режущую часть в одну линию с корпусом машины. Затем на канате его спускают вниз, чтобы «зарубиться» для нового цикла.
Сейчас комбайн находился где-то вверху и не работал: в лаве стояла непривычная тишина. Вдали мигали, точно далекие миры, шахтерские огоньки — должно быть, там устраняли причину задержки. Скоро донесся рокот мотора, и сверху по железному желобу посыпался уголь.