Далеко в нижней части лавы кто-то посигналил огоньком лампы, только на этот раз по вертикали, как бы кивая согласно.
— Наконец-то прислали порожняк.
— Прислали... А что мы будем в него грузить — наши разговоры?
— Ладно... Пускай, Миша!
Комбайн могуче взревел, точно обрадовался, что кончился простой, и хрустящие куски угля посыпались с откоса к нижним люкам.
Четыре сигнала — «качать людей», и клеть вынесла нас на‑гора́.
Глаза, отвыкшие от дневного света, ломило. Хорошо было в озаренной угасающим солнцем степи, и воздух здесь казался вкусным, и манили подернутые дымкой уходящего дня необозримые просторы, а я все еще находился в шахте, не мог освободиться от впечатлений встречи со скромными героями, дружбой с которыми буду теперь гордиться.
Солнце скрылось, когда мы, возвращаясь с «Шолоховской-Южной», миновали знаменитую в этих краях станцию Грачи, откуда начали свой героический поход красные казаки Подтелкова и Кривошлыкова.
Через Донец можно было переправиться ниже хутора Богатого, у станицы Краснодонецкой.
Мы подъехали к ней в легких сумерках. В Краснодонецкой много типичных казачьих куреней с просторными дворами, или, как говорят на Дону, база́ми.
К реке шел крутой спуск по мощенной булыжником пыльной мостовой. На противоположном берегу Донца маячили высокие горы угля, черная от угольной пыли эстакада для погрузки. Донбасский «пейзаж» казался в этих исконно казачьих местах неожиданным и необычным. Это был порт на Донце, откуда краснодонецкие шахтеры отправляли добытый уголь.
Деревянный причал был пустынным, паром находился на том берегу.
Чудесная предвечерняя тишина стояла над просторами многоводной древней и величавой реки. Прибрежная отвесная скала, редкие деревья картинно отражались в румяно-розовой воде, такой тихой, что, казалось, упади на нее легкий лист, и разойдутся круги. Где-то слышался людской говор. Галка, ища ночлега, бесшумно пролетела над нами и скрылась за домами. Высоко в небе виднелся бледный месяц. Золотое одинокое отражение его покоилось в глубине реки.
Паром неслышно, точно крадучись, приблизился к берегу. С него съехала грузовая машина. Какой-то парень в темных брюках, заправленных в сапоги, свел на берег мотоцикл, держа его за руль, как за рога, уселся на пружинистое кожаное седло и стремительно помчался по станичной улице вверх, оставив за собой полосу тающего дыма.
Подошел черед нашей машине въехать на опустевший паром. Старичок паромщик поднял над головой шахтерскую лампу и посигналил ею на противоположный берег. Как видно, там была лебедка, и паромщик подавал знак включать мотор.
Плыли по вечернему Донцу плавно, лишь плескался в тихой воде стальной трос. Берег медленно приближался, паром мягко толкнулся о деревянную стену причала, где по-хозяйски были прибиты для смягчения удара старые автомобильные покрышки.
— Спасибо за плавание, отец.
— В час добрый.
Мы съехали на берег и, не останавливаясь, продолжали подниматься вверх мимо угольных терриконов, насыпанных на самом берегу.
Уже в темноте с высокого места мы увидели огни станицы Краснодонецкой. Огни мерцали в темноте сплошным звездным скопищем.
Где-то в степи, в полной темноте мы миновали речку Кундрючью, на берегах которой еще при Петре рудознатец Григорий Капустин накопал первые три пуда угля «чинить пробу». Может быть, как раз там, где мигали огни краснодонецких шахт.
...Огни, огни. Много их зажглось в степи вокруг «Шолоховской-Южной», в поселке и невдалеке от него, где вступала в строй еще одна шахта, родная сестра «Шолоховской-Южной», — «Шолоховская-Северная».