Пришли из станицы ребятишки-рыболовы. Они сидят на берегу против закинутых в Донец удочек и, кутаясь в отцовские, с длинными рукавами ватные пиджаки, жуют краюхи хлеба с дыней и тихо переговариваются:
— Хорошо поют где-то... должно, пионеры...
— Что ты, они уже давно уехали... Это экскурсия из Краснодона вертается, вот и остановились.
— Что же вы в такой темноте ловите, ребята? — спросил я, подходя к воде.
— Рыбу, — ответил насмешливый голос.
— Рыба не увидит вашу приманку.
— Увидит. Тут таких сомов ловили, дай боже!..
— И поплавка не видно.
— Зачем его видеть? Сом глотает сразу. Только держи удочку, а то утянет, — ответил мальчик и замолк, глядя в Донец, полный звезд.
Почему-то подумалось при взгляде на это серебряное звездное скопище, что, наверное, не раз летней ночью Нина Старцева, Люба Шевцова, Уля Громова с подругами любовались звездами и в шутку и всерьез загадывали, чья та звезда, чья эта...
Погибли юные, а звезды горят и вечно будут мерцать над степным шахтерским городком...
Время около одиннадцати, близится к концу вторая смена. В эту пору в недрах Донбасса тоже горят тысячи огней. Среди них поблескивает огонек лампы забойщика Афанасия Андрюшкива. Рокочет в руках отбойный молоток, и рушится черной лавиной каменный уголь. А на штреке светит во тьме прожектор электровоза Петра Забашты. Вагонетки нагружают углем.
...Мчится по длинной галерее тяжелый подземный состав. Слепящий луч гонится за тьмой вдогонку, мелькают столбы крепи, и гудят, гудят под колесами земные недра.
Счастливого пути, шахтер!
Каменный уголь — дар земли. И как бы ни выглядел буднично черный кусок антрацита, он заключает в себе волшебную силу жизни.
Пока уголь лежит в земле, он мертвый камень. Но стоит разбудить в нем дремлющий огонь, и закипит вокруг жизнь, рожденная его энергией, точно живое сердце забьется в куске угля.
Нелегко и непросто даются человеку эти сокровища. Вьюжной зимой и жарким летом, в холод и дождь, ночью и днем горняки спускаются глубоко под землю и рубят в тесных забоях под нависшими породами каменный уголь.
Из глубины шахтных стволов «качают» уголь тяжелые коробы — скипы. Словно чаши весов, спускаются они в недра и поднимают на‑гора́ уголь. На поверхности его ссыпают в железнодорожные вагоны, и поезд, груженный антрацитом, мчится туда, где сверкают огни электростанций.
И вот шагают через степь, как великаны, стальные колонны высоковольтных линий. Одна стоит у проезжей дороги, покрыта пылью; другая в отдалении, среди пшеницы, где пахнет степными цветами и поспевающим хлебом; третья колонна спустилась в балку — видна лишь ее макушка; четвертая взобралась на курган и стоит, как былинный богатырь, озирая окрестности.
В далекие времена в донецких степях были сторожевые посты Запорожской Сечи. В грозный час они зажигали на высоких курганах жаркие костры и так, от костра к костру, до самого Запорожья передавалась тревожная весть.
Так от колонны к колонне, точно из рук в руки, тянутся провода, по которым течет энергия во все концы степи: к заводам и фабрикам, во Дворцы культуры, в городские дома и сельские хаты. Это не просто энергия, это труд шахтеров кипит в стальных жилах.
И может быть, нет на земле ни смерти, ни старости, а есть смена часовых. Сыны приходят на смену отцам; внуки, оберегая традиции, становятся на посты дедов.
О ВЕРНОСТИ
Донбасс мой рабочий,
Единой судьбою
Навеки я связан
С тобою теперь.
Ты песне шахтера,
Рожденной в забое,
Как самой великой
Присяге, поверь!
Начнем рассказ издалека, с тех полузабытых дней детства, когда молодой донецкий шахтер Владимир Носенко мальчишкой бегал босиком по днепровским кручам возле лавры, шнырял по Днепру в стареньком челне со сломанным веслом, вылавливая между баржами обломки досок на растопку.
А можно вспомнить о более раннем времени, когда еще был жив дед Носенко Тимофей Павлович, киевский рабочий, вспомнить о том, как он, сидя возле своей беленькой хатки высоко над Днепром, рассказывал внуку Володьке о годах революции, о том памятном январе, когда рабочие завода «Арсенал» поднялись на смертный бой за власть Советов.
— Там столько крови было пролито, Володька, что вспоминать страшно... Окружили рабочих тысяч двадцать вояк Центральной Рады, — рассказывал дедушка, выбивая пепел из погасшей трубки и закуривая вновь, — бой шел день и два. На третий кто-то из петлюровцев перекинул через забор камень с запиской: «Сдавайтесь, иначе пощады не будет». Оглянулись рабочие вокруг: все уставшие, голодные, раны тряпками перевязаны. Поглядели на убитых товарищей, которые лежали тут же, распростершись на земле. Сдаться — значит изменить им. Верность погибшим товарищам снова подняла нас в бой...