Но вот зазвонил телефон: на шахту приехали венгерские комсомольцы, надо встречать их. Вслед за этим пришел почтальон с письмом от ростовского горняка с шахты «Нежданная» Александра Медведева, который вызывал бригаду Кольчика на соревнование.
Хороший денек! Александр отряхнул от пыли руки и посмотрел с улыбкой в солнечную степь. Мощный ФД повез с его шахты тяжелый эшелон пульмановских вагонов. Кольчику вспомнились дни далекой юности. Он хорошо знал эту могучую машину и представлял себе, как она, пожирая в огненной топке куски антрацита, усердно двигает стальными мускулами, везет добытый им уголь.
В Большом Кремлевском дворце проходило Всесоюзное совещание бригад и ударников коммунистического труда, куда был приглашен и я — автор очерка о бригаде Александра Кольчика. Гляжу в президиум и радуюсь: засилье донбассовцев! Рядом с Валентиной Гагановой сидит Мамай. Чуть поодаль — Кузьма Северинов. На груди у обоих поблескивают Звезды Героев Социалистического Труда. Не видно за столом третьего богатыря — Саши Кольчика. Говорят — уехал за границу.
После перерыва спешу через опустевший Георгиевский зал, сверкающий хрустальными люстрами, и слышу — кто-то окликает меня. Оглядываюсь. Идет улыбающийся Саша Кольчик. На лацкане его пиджака посверкивает золотом звездочка.
— Откуда ты, Саша?
— Только что прилетел из Софии, а сейчас иду из Президиума Верховного Совета — вручили звездочку, — и он погладил рукой новенькую, сияющую гранями Звезду Героя Социалистического Труда.
Крепко трясу ему руку и радуюсь, будто наградили меня.
Молодцы, донбассовцы! Знай наших!
Война.
Поезд осторожно движется по шатким рельсам. За окнами тревожно и темно. Изредка на горизонте вспыхивают зарницы или бьют дальнобойные орудия по врагу.
В кромешной тьме поезд подъезжает к Старобельску. В свете керосиновых фонарей поездной бригады видны разбитые немецкие доты, воронки от cнарядов, искореженные взрывом тавровые балки.
Вместо вокзала пустая коробка. На обгорелой стене видна выложенная из кирпича надпись: «С аробельск», буква «т» выбита осколком снаряда, и вместо нее зияет рваная пробоина.
Горько посвистывает ветер. Поезд отправляется дальше.
Луганск. За окном тусклый рассвет. Над хаосом взорванных заводских корпусов печально стоит фабричная труба, пробитая навылет снарядом. Холод, слякоть. Женщины и дети сидят на узлах под открытым небом. На привокзальной площади, где раньше была клумба цветов, свежая могила.
Лейтенант с ватой в ухе указывает бойцам дорогу в комендатуру. Смотришь вокруг, и не верится, что где-то здесь живут люди и есть помещение коменданта. Казалось бы, люди, ошеломленные хаосом смерти, должны потерять всякую волю к борьбе, к труду, к жизни. Восстанавливать бессмысленно — так невероятны, непостижимы и ужасны разрушения.
Но вот вижу на черной от пожара стене, меж пустых оконных глазниц броскую надпись красной краской: «Донбасс никто не ставил на колени, и никому поставить не дано!»
И как подтверждение этому гордому кличу все пути на станции забиты эшелонами с лесом из Архангельска, стеклом из Рязани, нефтью из Башкирии, со стальными листами московского завода «Серп и молот».
Становится теплее на душе, когда видишь всенародную помощь израненному Донбассу. И веришь: поднимутся новые строения из пепла. Они вырастут из земли, из той ненависти, которой пропитаны развалины, из любви и веры народной в свой светлый день.
СЕРП И МОЛОТ
Где сталь шумит потоком,
Светла и горяча,
Раскинулась широко
Застава Ильича.
Легко шагать по ранним московским улицам, когда небо едва тронуто румянцем зари, а широкие проспекты безлюдны. Солнце, поднимаясь над кварталами, озаряет шатры кремлевских башен, высотные здания, золотые купола Ивана Великого. Сколько ни иди от центра до окраин, кажется, никогда не дойдешь, будто и нет конца бульварам, площадям, переулкам, проездам, набережным, мостам. Спит большая, красивая, беспокойная Москва, спят москвичи. Всюду тишина: лишь перекликаются в тополиной листве воробьи да прогремит где-то первый трамвай.
Застава Ильича!
Гулко отдаются шаги: спешат к проходным машинисты, вальцовщики, плотники, учетчицы, слесари, литейщики — цвет и гордость народа — рабочий класс!
Всякий раз, когда я подхожу к заводу, чем-то далеким и светлым трогает сердце. Знакомые картины, памятные с детства. Я вырос в заводской стороне, сам был рабочим, и сладок мне горький дым мартенов и литейных, гул паровозных колес, нежное шипение пара. Будто снова повторяется юность и я, семнадцатилетний, бегу на работу, спрятав завтрак в карманы замасленных брюк...