Одна из аллей покрыта асфальтом. Здесь все только рождается. Сады растить трудно. Требуется много сил и времени, чтобы слабые деревца укрепились в земле, а она приняла их и, как мать, напоила соками жизни.
Я глядел на молодые деревья, на белые березки, будто взявшиеся за руки, на тонкие рябины, где среди листвы висят гроздья ягод, — скоро они вспыхнут оранжевым огнем и украсят подрастающий парк, посаженный руками моих друзей — серпомолотовцев.
Вот она, мудрость жизни, — труд дал всходы, и, право же, захватывает дыхание от простой и вместе с тем необычной мысли, что ведь эти всходы — самые настоящие, самые реальные всходы коммунизма.
В час вечерней зари хороша донецкая степь. Величавое солнце медленно опускается к горизонту. Здания шахт, высокие трубы, бегущие по шоссе автомашины отбрасывают от себя длинные синеватые тени. Поднимешь руку — и тень от нее метнется по балкам и курганам от рудника до рудника.
Солнце все ниже, тени длиннее, и степь играет красками: она то ярко-золотая, то розовая, то малиновая. Будто в сказке мчится вдали малиновый тепловоз. Шагает по дороге шахтер — весь малиновый от заката. Сверкает окнами малиновый Дворец культуры в горняцком поселке.
Но вот солнце коснулось горизонта. Краски тускнеют. Теперь освещены только шапки подсолнухов в степи да верхушки тополей в поселках. Краешек солнца заблестит в последний раз и скроется за дальним курганом. Тихо угасает пожар вечерней зари...
В такую пору на шахтах Донбасса наступает время третьего наряда. По всем дорогам, ведущим к шахте, спешат на работу горняки ночной смены: забойщики, машинисты комбайнов, проходчики, водители электровозов. Кто живет рядом — идет пешком, кто дальше — мчится на мотоцикле или в собственной «Волге». От машин гул и треск стоит в поселке. На просторном шахтном дворе оживление, слышится говор, девичий смех. В полутьме летних сумерок то здесь, то там вспыхивают огоньки сигарет, блуждают, как светлячки, шахтерские лампы.
Еще один рабочий день окончился, но работа нескончаема — в этом великая мудрость труда.
ТРУДНАЯ ЖИЗНЬ КУЗЬМЫ СЕВЕРИНОВА
Лампочка сияет в темноте,
На уступах ровный бег теней.
Сколько, сколько исходил ты с ней
Трудных и крутых своих путей!
Ветреный солнечный день, степное раздолье. Далеко разлилось синее водохранилище. С берегов заглядывают в воду серебристые вербы, пышные, нарядные в молодом убранстве листьев. Отражены в пруду и облака, и кажется, что плывут по водному простору белоснежные яхты.
Мы только что приехали сюда, в этот уютный степной уголок из поселка шахты № 5—6 имени Димитрова. Запыленные мотоциклы с колясками и без колясок, легковые машины стоят на берегу с распахнутыми дверцами. Желтокрылые бабочки залетают внутрь машины, садятся на баранки рулей, бьются в смотровые стекла.
На берегу весело и шумно. Горняки из бригады Кузьмы Северинова после ночной смены решили отдохнуть все вместе.
А в кустах поют соловьи. Особенно старается один, будто дразнится: свистнет озорно и замолкнет — прислушивается, какое впечатление произвел на гостей, а то щелкнет и рассыплется вдохновенной трелью — это уже для самого себя.
Один из горняков бригады, недавний десятиклассник Леонид Бобин, вскочил на ближайший пень и, подражая конферансье, громко объявил:
— Горнячки, прошу внимания! Следующим номером нашей программы — художественный свист. Исполняет заслуженный соловей из балки Кундрючей. Маэстро, прошу! — Бобин поклонился кустам.
— Я этого соловья узнаю! — выкрикнул брат Леонида, Вячеслав. — Он вчера на зорьке выступал в нашем саду, когда Саша Храповицкий возвращался домой с какой-то дивчиной.
Шахтеры засмеялись. Саша Храповицкий, добродушный богатырь, паренек из Белоруссии, по причине застенчивости сторонится девушек, и это всегда служит мишенью для шуток. Вчера «на зорьке» Саша безмятежно спал у себя в общежитии и все-таки сейчас смущается и краснеет, чем вызывает новый взрыв смеха.
Кузьма Северинов не принимает участия в шутках товарищей. У него философское настроение. Мы лежим в густой траве, где пестреют цветы, и продолжаем начатый еще в дороге разговор.
— Странно бывает в жизни, — негромко произносит Кузьма, глядя на спокойные просторы водохранилища, — вот я, к примеру, живу неплохо. Все у меня есть: дом, любимая семья. Все мы одеты, есть лишние деньги. Ко всему этому работу свою уважаю. Словом, все хорошо, а жить трудно. Почему? Люди не все такие, как хотелось бы. Есть у нас и карьеристы, и зазнайки, эгоисты, жулики. Надо еще долго воспитывать людей. Иногда встретишь рабочего парня. Не спекулянта, нет, и не какого-нибудь чужеспинника. Он хорошо работает, норму перевыполняет, уголь добывает сверх плана, и на доске Почета его фотокарточка. Но стоит копнуть душу — в нем такой собственник сидит! Кажется, и фотокарточку его порвал бы, и уголь сверхплановый выкинул на свалку, обошлись бы без его угля. Такой человек все меряет рублем: есть рубль — все хорошо. Нет рубля — все плохо: и пласт в забое крепкий, и обсчитали его, и продукты в магазине никудышные, и порядка нигде нет. Будет ныть и гнусавить, пока не покажешь ему рубль — тогда сразу замолкнет, как дитя от соски. Честное слово, и смешно и досадно. На что у нас в бригаде все клятву дали жить и работать по-коммунистически, а бывает, столкнутся характеры...