Можно было залюбоваться работой Кацуры. Легкий поворот рычагов — и громадная махина бульдозера послушно вгрызается в грунт, подавая вперед сразу двенадцать тонн песка. Стоящий ниже нас экскаватор ковшом подгребал поданный песок и насыпал его в самосвалы. Машины длинной вереницей вывозили песок из котлована, похожего на кратер.
В конце рабочей смены мы с Владимиром Кацурой уединились в конторке прораба, и он рассказал о себе.
Он строит уже не первую гидроэлектростанцию, работал на Волжской ГЭС имени В. И. Ленина, создавал Каховскую, потом Кременчугскую.
Родился Кацура в Белоруссии. В дни Великой Отечественной войны, мальчишкой, бегал в партизанские леса, видел фашистов, стоял над руинами белорусских сел и городов, видел смерть. Может быть, поэтому он избрал профессию строителя: не для смерти и разрушения живет человек, а для жизни и созидания.
Строитель! Сколько счастья в этом слове! Для строителя его профессия — вся жизнь: юность прошла на одной стройке, женился на другой, сын родился на третьей, и так по стройкам, как по этапам, проходит жизнь. Для каждого из них стройка — кусок жизни, отметка роста. Окончив одну работу, семья строителей дружно снимается с якоря и плывет на следующую, изучая географию страны по стройкам. И на новом месте все всегда начинается с первого колышка, с клочка земли, заросшего полынью и дикими цветами, с походного бивака и палаточного городка. Начинается «с нуля», а когда покидают обжитые места, оставляют за собой новые города, поселки со школами, с Дворцами культуры, а главное — с новой электростанцией, которая будет давать людям свет, а заводам и шахтам — жизнь. В этом счастье строителя и его гордость...
Потом были другие встречи. Запомнилась беседа с героем киевской стройки, бригадиром комплексной бригады бетонщиков Степаном Олысько. Разговор происходил на самой высокой точке строящейся плотины, откуда открывались живописные дали днепровской равнины. Всюду работали люди. Монтажники-верхолазы ходили по железным прутьям арматуры на захватывающей дух высоте. Степан Олысько смотрел на своих товарищей, на дела их рук и говорил:
— Почему у машин, у книг есть свои авторы, имена создателей, а нас, строителей, быстро забывают? Вот, к примеру, построим мы нашу «Киевскую комсомольскую» и уедем. Останется красавица электростанция. А кто будет знать, чьими руками поставлен тот бетонный бычок, которому стоять века и сдерживать напор целого моря? Не будут знать люди, кто положил здесь первый кубометр бетона, какие мы испытывали невзгоды, как спасали вон ту стальную опору высоковольтной линии, когда ее подмыло паводком. Имена наши останутся разве только в подшивках газет. А надо бы на стенах плотины вырубить имена тех, кто ее создавал. Пусть новые поколения знают о нас, и это воспитывало бы молодежь, наши резервы...
Мысли Степана Олысько тронули меня. В самом деле, рабочие, создающие такое чудо века, такую рукотворную красоту, — самые настоящие творцы.
На «Киевской комсомольской» познакомился с необычным цехом, я бы назвал его художественным! Он объединил поэтов, артистов и музыкантов стройки. Руководил литературным объединением директор бетонного завода, признанный на стройке поэт, Александр Пчелинцев.
Вечером я присутствовал на заседании этого объединения. Володя Нагорный, застенчивый сероглазый паренек, наигрывая на баяне, пел для товарищей свою новую шуточную «Песню монтажника», написанную на слова слесаря Комашкова:
Были и лирические песни, и даже свой шуточный «Гимн».
Тысячи лет седой Днепр нес свои воды в Черное море. Теперь его сила взнуздана. Один и тот же кубический метр его стремительных вод шесть раз пройдет по днепровскому каскаду электростанций и шесть раз «сработает» на пользу человеку, приводя в движение миллионы машин. И в самом далеком уголке страны, где первоклассник склонится над тетрадкой, заботливый свет настольной лампы озарит его испачканные в чернилах пальцы, добрый свет «лампочки Ильича».
На одной из шахт Макеевки проходчики восстанавливали заброшенный штрек. Никто не помнил уже, когда была пройдена эта подземная галерея. Почти на всем протяжении штрек обвалился, лишь кое-где просматривались пустоты и чудом держались покрытые многолетней пылью, изломанные деревянные стойки, которыми штрек был когда-то закреплен.