Однажды закончили они работу, и пошел Иван к стволу, решив, что Плетминцев его догонит.
Под стволом долго ждал старого горняка, а тот все не шел. Иван забеспокоился и вернулся назад. Давно выехали шахтеры на‑гора́, нигде ни души, а в темноте штрека светился огонек. Плетминцев работал, постукивая топором, заменял сломанные крепежные стойки.
— Митрофан Яковлевич, что же вы отдыхать не идете?
— Да вот, шел мимо, вижу, пара ненадежная стоит, решил подбить ремонтину, а то как бы не случилось беды...
— Но ведь здесь участок не наш.
— Для меня в шахте нет чужих участков. Все мои...
Молодому шахтеру стало стыдно, когда подумал, что сам не остался бы доделывать чужую работу.
Так и не разгадал тогда Иван душу старого горняка. Но потом ему сказали: «А ты знаешь, с кем работаешь?»
Когда впервые услышал Никитченко о гибели ста восемнадцати углекопов, захотелось Ивану спросить у Плетминцева, как ему удалось спастись из-под расстрела, но не решался, потом преодолел робость и спросил.
— То было давно и неправда, — отшутился старый горняк, но по его мирному тону Иван догадался: правда.
Однажды Плетминцев повел своего ученика на развалины бывшего Ясиновского рудника.
Старый товарищ Митрофана Яковлевича, свидетель боевой юности, Скиба Иван Егорович жил у самых терриконов заброшенного рудника, буквально во дворе бывшей шахты. Его домик примыкал к буграм красной породы, размытой дождями, густо заросшей бурьяном и колючками. Домик был старинной кладки, напоминал шахтерскую нарядную. А на крыше маячила примета нынешних дней — телевизионная антенна. Во дворе играли дети — внуки Скибы.
Друзья давно не виделись. Скиба с подчеркнутой важностью протянул Плетминцеву руку:
— Здоров, сын царев свет министров!
— Здравствуй, пан ясиновский. — Плетминцев окинул взглядом деревянные сарайчики, примкнувшие к дому, садик с редкими яблонями, кукурузой, грядками красного перца и доцветающими подсолнухами, — Живешь как на курорте.
— Живу. Уцепился старыми корнями за породу. Вон и дубок еще отцовский цел, растет на камне.
— Вижу, — сказал Плетминцев. — Даже скамеечку пристроил для приема гостей.
— Точно, пресс-конференции здесь провожу. А как иначе? Один я здесь остался — «потомок Чингисхана». Помнишь, картина такая была?
— Я помню другое: вон там стояло «питейное заведение» Василя Марьянко, кровосос был, торговец. А чуть подальше — погребок Антонова...
— Этот был наш, — сказал Скиба. — У него в подвале тайные сходки устраивали.
Старики будто не замечали Ивана Никитченко. Не спеша бродили по памятным местам, вспоминали прошлое. Иван не обижался. Он стоял на берегу ручейка: должно быть, это и была та самая речушка с шатким мостиком, здесь прыгнул в воду коногон Плетминцев. Не дался врагам.
Время уносит все: и хорошее и горькое, буйно зарос чертополохом, завален ржавыми рельсами древний ствол Ясиновского рудника. Где-то здесь стоял на терриконе красногвардейский пулемет и развевался на ветру самодельный красный флаг...
Обнажив головы, остановились горняки над заброшенным стволом — печальной памятью прошлого.
— Вот они, следы моей юности... — сказал Скиба глухо. — Мне иногда чудится наш ясиновский гудок. Помнишь, какой переполох он наделал?
Плетминцев молчал, хмуря лохматые брови.
— Да... Здесь наши потери и наши победы.
Волнение старых шахтеров невольно передавалось Ивану Никитченко. Молодому горняку почудилось даже, что он слышит отдаленный стон ясиновского гудка. А в степи маячили черные пирамиды новых шахт, желтели поля скошенных хлебов, поблескивало на солнце Нижнекрынское водохранилище, звенел кудрявый дубовый лесок вдоль балки, может быть, тот самый, что спас от смерти коногона Митрофана Плетминцева...
Запомнилась Ивану та прогулка в прошлое. С того дня стал молодой шахтер смотреть на жизнь по-иному, как сам говорил — глазами революции.
Трудно шлифуется шахтерский характер. Немало профессий сменил Иван Никитченко, как говорится, прошел в горняцком забое «все курсы». И всегда было для него примером отношение коммуниста Плетминцева к своему делу и долгу.
На участке, где Иван работал машинистом комбайна, условия были тяжелые: угольная лава низкая, пласт угля настолько маломощный, что управлять комбайном приходилось полулежа. А почва волнистая, машина то и дело зарывалась в кровлю. А когда вырубленный . уголь навалится на транспортер высокой горкой, то и руку не просунешь между углем и кровлей. Трудно, но иначе не возьмешь уголь. А он здесь — золотой! Пожалуй, нигде в Донбассе не найдешь такого драгоценного пласта. Уголь эталонный, экспортный. На таких углях варятся спецстали.