До угольной лавы было уже близко. Лента транспортера кончилась, и от нее вверх пошла другая. Отсюда начиналась лава — узкое пространство в недрах, откуда выбирали уголь. Пласт залегал здесь наклонно. Он уходил куда-то вверх, искристо поблескивая в лучах шахтерских ламп. Не случайно назвали горняки этот пласт «Стеклянным» — за блеск и крепость нарекли его таким именем.
Лава была высотой полтора метра и очень длинная. Там царила тьма, и наши светильники едва ли достигали десятой части ее протяженности.
Наклонный транспортер, проложенный по лаве, был загружен углем и не работал. Значит, где-то вверху остановился комбайн — ему преградила путь авария.
Пригнувшись, насколько позволяла высота лавы, придерживаясь за железные стойки крепи, мы продвигались по крутому откосу вверх. Вот она, «железная лава»! Мощные раздвижные гидротумбы, точно домкраты, подпирали кровлю, затягивая ее сплошь стальными «козырьками». В такой лаве можно работать спокойно: порода не оборвется сверху, и не согнутся стойки под тяжестью даже самого чудовищного давления.
Но знают горняки: коварна подземная стихия. Скоро мы увидели на середине лавы огромные глыбы породы, они нагромоздились друг на друга, и этот хаос напоминал горный обвал. Здесь посреди лавы обрушилась кровля. Шахтеры ставили временную крепь, пытаясь подхватить завал, не дать ему распространиться на всю лаву. По метущимся огонькам и коротким командам было ясно, что там шел яростный бой со стихией.
— Выходит, и «железная лава» сдается...
Директор шахты отозвался на эти слова хитровато:
— Лава не железом железная, а людьми... — И добавил: — Что же касается завала, то такова геология: неспокойны породы.
Неспокойны породы... А может быть, каменные недра смещены и растревожены с тех грозных лет, когда тысячи тысяч немецких бомб и снарядов сотрясали землю на Миусе?
— Здравствуй, Саша!
— Здравствуйте, Евгений Осипович!
Трудно было узнать в полутьме Сашу Силкина. Его лицо, запорошенное угольной пылью, было непроглядно черным. Лишь блестели глаза да сверкали белые зубы в улыбке.
Директор шахты сел на покатую поверхность лавы и, придерживаясь рукой за тумбу, чтобы не скатиться вниз, сказал со скрытой и мягкой издевкой:
— Художника к вам привел, хочет нарисовать героев, которые сперва дали двадцать восемь тысяч тонн угля сверх плана, а потом съехали до нуля...
Силкин уловил иронию и ответил тем же:
— Неплохо, что пришел художник. Если он к тому же модернист, то рисовать просто: черное пятно вместо морды, каска сверху — и готов портрет...
— Шучу, — сказал директор, — редакция приехала. Ты же выступал с трибуны насчет того, как изводят единого слова ради тысячи тонн словесной... породы.
— Руды, — поправил Силкин.
— Я и говорю... породы. Вон сколько ее насыпало...
— Вас не переспоришь, Евгений Осипович.
— А ты не спорь. Собирайся на‑гора́. Твой сын, Игорь, раз десять звонил на шахту: «Где папка?» Задачка у него не выходит.
— Тут потруднее задачка, — сказал Силкин, вытирая пот со лба. — Придется кланяться в ножки дружковцам, чтобы изготовили запасные гидротумбы.
— Об этом поговорим после... Я запрещаю вам работать по три смены подряд.
Черные ноздри Силкина озорно шевельнулись.
— Что значит три смены для такого орла, как наш Рома Мусин? Верно я говорю, Рома?
— Верно, — отозвался кто-то из полутьмы лавы.
— Или Миша Селезнев, — продолжал Силкин. — Или возьмите Ивана Ивановича Личмана. А Коля Голубь — он же настоящий орел... И вообще я так скажу — шахтеры стояли на Миусфронте двести пятьдесят пять дней и ночей — вот это была смена!
Справа и слева громоздились глыбы породы, похожие на обломки скал. Работа людей казалась незаметной, но так лишь казалось. Эти люди были сильнее. И как отцы стояли на Миусфронте несокрушимой стеной, так и сыновья пробиваются сквозь каменные недра — шахтерский характер сказывается!
Время в шахте летит быстро. И вот уже смена кончилась, снизу послышались голоса, замелькали далекие огоньки — пришли на работу горняки очередного звена. Скоро они сами поднялись вверх и послышался веселый возглас кого-то из них:
— Кончай базар, ярмарка приехала!