— Сыны мои, молодые шахтеры! Видели вы в степи каменный обелиск? Под ним братская могила, где спят вечным сном сто восемнадцать коммунаров Ясиновского рудника. Они погибли в святом бою за первую Программу партии: надо было отобрать власть у капиталистов. И шахтеры беззаветно сложили головы за счастье будущих людей... Выйдите, сынки мои, за поселок, поднимитесь на кряж и поглядите, сколько новых шахт выросло вокруг. Это — вторая Программа партии. Ее выполняли мы, отцы ваши и деды, — изотовцы, стахановцы, поколение революции и первых пятилеток... Теперь у нас под самыми звездами летают спутники и межпланетные корабли. Это — третья Программа, программа коммунизма! Вам и достраивать эту светлую жизнь, во имя которой погибли сто восемнадцать красногвардейцев и все, кто сражался в Великую Отечественную войну...
В зале стояла тишина, и коммунисты внимали словам ветерана:
— Мы, старые шахтеры, свою вахту отстояли, пронесли победу через огонь и войны. И надо нам передать боевые и трудовые знамена сыновьям, то есть вам, дорогие товарищи!.. Я закончу свое слово очень важным замечанием. Многие коммунисты понимают у нас работу как борьбу за выполнение плана. Но как бы мы хорошо ни работали, сколько бы ни давали угля, всегда на первом месте будет стоять Человек! Я прожил большую жизнь и одно скажу: трудно быть коммунистом, очень трудно. И если коммунист за свою жизнь не воспитал себе смену, значит, оставил боевой пост. Помните: партийная работа не служба, и не должность, и не профессия. Это — любовь к людям. Без этой любви ни угля не нарубишь, ни человека не воспитаешь. Коммунизм — это любовь к людям!..
Собрание закончилось поздно. И когда все разошлись, Иван Никитченко еще сидел в опустевшем зале за столом президиума и дописывал протокол. Потом он собрал бумаги и вышел из клуба. Была уже ночь. В шахтерском поселке серыми громадами громоздились в свете уличных фонарей жилые дома, окруженные осенними деревьями и тишиной. На горизонте блестели тысячи огней, и там тоже было тихо. Кажется, весь мир спал, лишь где-то в степи слышался клекот запоздалой украинской брички, а может быть, это курлыкали журавли под осенними звездами. Отдаленно, наверно из соседнего рудничного поселка, доносились из репродуктора слова песни:
Иван шагал по тихой улице, ища в звездном небе журавлей: они видны, когда, пролетая, заслоняют собой мерцающие звезды.
Не хотелось спать. Долго бродил возле дома, тихонько, чтобы не разбудить жену, зашел в садик, который вырастил, глядя на Плетминцева, у себя под окнами.
Так и не заметил, как рассвет зарделся. И запели один за другим шахтерские гудки. Уже не одинокий тревожный зов, поднимающий на бой за свободу, звучал в рассветной степи, а хор гудков, празднующих победу жизни. Они гудели, воскрешая прошлое и зовя к будущему.
На столе лежит пожелтевший от времени старый плакат, напечатанный на грубой шершавой бумаге серого цвета. От плаката веет чем-то знакомым и давно забытым, отчего к сердцу подступает волнение. Сверху видна хорошо сохранившаяся крупная тревожная надпись:
На рисунке красноармеец эпохи гражданской войны стоит одной ногой на груди поверженного лупоглазого белогвардейца в золотых эполетах и крестах. В руке у красноармейца красная винтовка, на штыке — флажок с красными буквами «РСФСР».
Заметно, как художник, быть может, сам простой красноармеец, старался изобразить отважного воина красивым и гордым. Он вооружил его большим револьвером в новенькой кобуре, на груди нарисовал пышный красный бант.
Не выпуская винтовки, красноармеец указывает в степь, где дымятся на горизонте заводские трубы и видны вышки угольных шахт.
Под плакатом надписи:
Первый раз в истории декретом, подписанным рукой В. И. Ленина, все заводы, фабрики и угольные копи были объявлены собственностью народа.
От царского режима достались молодому рабоче-крестьянскому государству старые заводы с допотопными полуручными станками, взорванные железные дороги, продырявленные снарядами паровозы.
Печальную картину являл собой единственный угольный бассейн страны — Донбасс. По всей степи потухли огни. Поселки, погруженные во тьму, можно было отыскать только по собачьему лаю. Шахты затопила вода, строения были разрушены, города опустели.