Когда торжества были закончены и все уехали, степь еще больше опустела. Облака рассеялись, и вечернее небо озарилось дальним пламенем заката. Над шахтерской землей опускались сумерки. Я стоял на Безымянной высоте, прислушиваясь к тишине степи с запахом молодой полыни, с высокими звездами над степным простором. Они мерцали в темной вышине, переговариваясь с красными звездами на шахтных копрах, со звездочками октябрят, с лучистыми гордыми звездами на касках солдат. И снова почудилось, будто продолжается рассказ шахтерского сына об отце-воине. Точно звучал голос Саши Силкина или кого-то из его друзей:
— Сколько крови шахтерской пролито за эту красоту, за нашу с тобой жизнь, товарищ! Вот и выходит, что мы перед ними в ответе... За каждый свой день в ответе... За каждый свой шаг в ответе!
Четверо суток дует скаженный ветер. Тротуары в городе блестят, точно вымытые, ни пылинки на них — все сдул ветер.
Деревья давно облетели, и ветер свистит в оголенных ветвях, треплет засохшие сучья акаций.
Люди идут, поворачиваясь спиной к ветру. Шапки надвинуты по самые глаза. Ветер валит с ног, бьет в лицо, хлопает полами пальто. Разговаривать трудно — приходится кричать, чтобы услышать друг друга.
Черный дым из заводских труб едва покажется, тотчас налетит шквальный ветер и растреплет в клочья. Поют, раскачиваясь, провода. На углу улицы лежит поваленный ветром газетный киоск. Люди, торопясь по своим делам, обходят его.
В небе пустынно, лишь блестит одиноко холодное солнце.
Донбасс, край мой ветреный, каменный край!..
Лютует ветер, громыхает в ночи оторвавшимися вывесками. Яркая звезда прочертила в небе огненную нитку, будто и звезду сдул ветер.
Свистит, злится, завывает буря, а жизнь идет своим чередом: мчатся машины, шагают по улицам люди. Это донбассовцы, народ кряжистый, упрямый, его никаким ветром не сдуешь с родной каменистой земли.
Все минует — утихнет ветер, и пройдет зима, снова зацветут на черной от угля земле белые акации.
Донбасс, степь шахтерская, суровый и ласковый край...
ОЗАРЕННЫЕ
Славься, благословенный,
Скрытый в земле редут,
Медленный, тяжеленный,
Каменный, несравненный —
Гордый шахтерский труд!
Кажется, нигде нет такого неба, как у нас в Донбассе. Непостижимо высокое и загадочное в своей глубине, с лебедиными облаками в полдень, золотисто-бирюзовое или охваченное багровым пожаром в час заката, раскинулось оно над степью от горизонта до горизонта. И текут под его безбрежными просторами, точно реки, степные дороги.
С рассвета до вечерних огней стоит гул и гром над дорогой на Краснодон, и не слышно нежной песни жаворонка над молодыми зеленями. Дорога то взбегает на вершину кряжа, то водопадом обрывается в глубокую балку, чтобы снова взлететь на перевал, откуда открывается широкая панорама угольного края.
Теперь не узнать ни самого Краснодона, ни былого степного раздолья вокруг. Когда-то забытый богом и людьми этот отдаленный уголок Донбасса вблизи казачьих хуторов Сорокино, Изварино, Екатеринодон, где в мелких шахтенках уголь добывали вручную при свете коптилок и поднимали на‑гора́ в корзинах, сегодня принял облик великого горняцкого края со своей легендарной историей.
Первые страницы этой истории были написаны кровью. Добрая и печальная людская память сохранила свидетельство того, как весной 1918 года здесь было расстреляно первое правительство народа — Совет рабочих депутатов. Белоказаки генерала Каледина ворвались на рассвете на улицы рудника Сорокино, хлестали нагайками всех, кто не успел скрыться.
В здании Совета казаки захватили председателя Афанасия Быкова и его помощника Георгия Дорошева. Бородатый вахмистр, угрожая наганом, скомандовал: «Встать, руки назад!» Арестованных повели на расстрел. На рудничной площади конвою преградила путь толпа женщин — это были жены рабочих. Птицей бросилась к арестованным жена Афанасия Быкова с детьми. Маленького сына она держала на руках, а другой, плача, держался за подол матери. Увидев своих детей, Быков высоко поднял голову и, прощаясь с жизнью, произнес последние слова, прозвучавшие пророчеством:
— Смотрите на детей, товарищи!.. Пусть враги революции расстреливают нас, но дети наши будут жить. Рабочую власть не утопить в крови, потому что она сама — рабочая кровь!
Калединцы расстреляли первых депутатов Совета и тела их столкнули в шурф Изваринской шахты.
Дальше писали Историю — и тоже кровью — дети погибших героев. В годы Отечественной войны краснодонцы повторили подвиг отцов. Юные наследники революции — молодогвардейцы — поднялись на борьбу с фашизмом и тоже приняли мученическую смерть. Они знали — подрастают младшие братья и последнее слово будет за ними.